Лед над водой и глубже

      Ему казалось, что он не удивится, узнав о Цинсюане все возможные варианты – что он веселится на горячих источниках Небесных чертогов, совсем забыв о своих обязанностях и делах, и сладкое, пряное вино отсвечивает золотом на фарфоре его чаши, и вода касается его растрепавшихся прядей, и рассыпавшейся прически, и шпилек, чьи украшения похожи цветами на светлые, зеленоватые листья.       Что спустился в мир обычных людей, и в трактире разговоры, и смех, и чужое веселье окутали его так заманчиво, так незаметно, что он не думает ни о сети духовного общения, ни о их дворце, ни о скучных свитках – и поддается этому неожиданному веселью.       Что он оказался с кем-то из мира демонов, кто не доступен ему своими умениями, и чьи духовные силы превышают его намного – и таких демонов хватало, и Ши Уду каждый раз звучал серьезно и холодно, добавляя в свой тон льда и его острых обломков, чтобы не позволить Цинсюаню делать те глупости, что не касались трактиров, и выпивки, и тех людей, что не достойны были называться его друзьями, и тратить его золотые слитки, и смеяться вместе с ним, самоуверенно и лживо.       Но не то, что произнесла Лин Вэнь.       Поселок, в котором они жили, когда были обычными людьми.       Поселок, полузабытый, выцветший и поблекший, как если бы невозможно было отличить реальность от выдумки, призрачной и тревожной.       Поселок, в который Ши Уду не хотел бы возвращаться ни за какие добродетели, и золотые слитки, и благовония, но в который ему придется вернуться.       Он злился, и тревожился, и если его злость напоминала ледяные, колкие волны, то тревога окутывала туманной дымкой, сквозь которую сложно было отличить очертания того, что делал Цинсюань, от того, чего опасался Ши Уду.       И его недоумение не находило ответа – Цинсюань часто спускался в мир обычных людей, но этот поселок ему не нравился так же, как не нравился Ши Уду – его темнота и его шорохи, и перешептывания низко спадающей листвы ветвей ив, что опускали их прямо в воду озера. Цинсюаню не нравились такие места – холодные, зябкие. Ему нравились яркие отсветы золотистых свечей, и шумные, веселые разговоры, и вино что можно было разливать по чашам и ловить это золото.       Он бы не стал возвращаться в этот поселок просто так, из какой-то своей глупости или беспечности, что могла обернуться тишиной в сети духовного общения и свитками, разбросанными по столам помощников Лин Вэнь.       И это Ши Уду не нравилось, совсем не нравилось – но он не мог придумать ни одной подходящей причины, что заставила бы Цинсюаня поддаться чему-то настолько странному и неправильному.       И, вычерчивая переплетение линий заклинания перемещения, Ши Уду думал только о том, что, возможно, не знает чего-то такого, что намного важнее, чем все его договоренности с Цзюнь У, чем лживый облик Императора Небес, чем эта седая прядь посреди темных волос Безликого Бая, чем серебристая полоска металла на его горле и чем Тунлу, что ждала его своей затхлостью и искаженными чертами высохших рек. * * *       Поселок этот совсем не изменился, хотя прошли многие годы – разве что обветшал еще больше, затерялся еще незаметнее посреди заснеженных холмов и изогнутых ветвей ив, и его цвета поблекли и изменились, как если бы отражались в воде, а не существовали в реальности.       И тот дом, в котором они когда-то жили, давно обернулся в ничто – но на его месте высился новый дом, такой же незаметный, но аккуратный, прибранный, и кажущийся таким, что мог бы понравится Цинсюаню.       И голос, что услышал Ши Уду, звучал недовольно, но мелодично и совсем не с такими эмоциями, чтобы можно было подумать, что тот, чей это голос и есть, вынужден делать что-то такое, что делать не хочет, и подчиняться чему-то такому, чему он подчиняться не станет.       Цинсюань – его голос Ши Уду не перепутал бы ни с чьим, и его тон, и его эмоции, и то, как он произносил некоторые слова, с каким-то неправильным весельем – все это невозможно было услышать ни у кого другого, и невозможно было не знать – спорил с кем-то не то о цене, не то о чем-то еще, где говорилось о золотых монетах, и о том, что не стоит быть настолько жадным, чтобы спорить из-за такой неважной разницы в стоимости.       Он слушал этот спор, слушал эти глупости, слушал про золотые монеты, которых у каждого божества столько, что он их и не считает – и не мог понять, что чувствует.       Радость, что Цинсюань нашелся, что он не поддался духовным силам демонов, и не затерялся в их темноте, и что разговаривает с кем-то – с кем? – о каких неправильных глупостях?       Злость, что Цинсюань не отвечал по сети духовного общения, но ничем примечательным занят не был, и мог бы ответить, если бы не его упрямство и этот странный зачем-то забравший его к себе поселок?       Тревогу, что Цинсюань не стал бы возвращаться в этот поселок, если бы его не привело этой дорогой что-то такое, о чем Ши Уду не знал - и не был уверен, что ему понравится, если он узнает?       Цинсюань спорил еще не слишком долго – и отдал незнакомцу часть золотых монет, что отсвечивали ярким богатством среди отделки – и собирался вернуться к каким-то делам - но, обернувшись, заметил Ши Уду.       И сложно было сказать, чего в его взгляде было больше, и что скрывало его недоумение.       Но его первоначальная радость сменилась мрачностью, и он отшатнулся, и его «Гэ» прозвучало почти неслышно, почти не в реальности, и казалось той же снежной дымкой, что окутывала этот поселок многие годы раньше, давно, так давно, что невозможно было решить, было ли это на самом деле.       - Что ты делаешь в этом поселке? И почему молчишь в сети духовного общения? Не занят же ничем – ни обращениями, ни делами, - тон у Ши Уду получился рассерженным, с цветами недовольства, но его беспокойство воплощало себя именно так, и именно так он разговаривал, если тревожился за кого-то не из правил приличия, а поскольку чувствовал это.       Цинсюань при отзвуке этих фраз дернулся, как если бы хотел и обнять Ши Уду, и оттолкнуть его, и замер, как будто не знал, что из этого ему стоит делать, и стоит ли говорить или молчать.       И это было таким странным, таким не похожим на Цинсюаня, что Ши Уду насторожился, и не очень удивился, когда Цинсюань продолжил молчать, как если бы не знал, что ему говорить, и стоит ли тратить фразы, и его недоумение казалось таким неправильным, таким невозможным, что Ши Уду не мог откинуть мысль, что Цинсюань знает что-то такое, что не должен был знать, и что это то, что точно не понравится Ши Уду.       - Гэ, как хорошо, что с тобой все нормально! Мне пришлось уйти по… делам, и я не дождался, но я и в самом деле рад, - это звучало искренне, это звучало привычно, это звучало так, как и должно было звучать – но что-то в неуверенных движениях Цинсюаня и в том, как он не позволял Ши Уду приблизиться к себе, и как его аура рассыпалась серебристыми искрами, как если бы его сомнения пронизывали и духовные силы, и ауру божества, и всю его сущность. – Но я не вернусь с тобой в Небесные чертоги, - в его тоне рассыпался обломками лед, и его острое серебро касалось Ши Уду почти в реальности, почти так, как если бы существовало на самом деле.       - Не вернешься? Это что еще за глупости, - Ши Уду злился, и не понимал, что такое могло понравится Цинсюаню в этом поселке так, что он не хотел возвращаться в Небесные чертоги, и смотрел на Ши Уду так, как если бы не мог решить, оттолкнуть его или все же позволить обнять себя, как они делали бесчисленное множество раз, довольные встречами, и неожиданными разговорами, и всем тем, что связывало их, и составляло все то, что можно было назвать чем-то близким, и чем-то важным, и таким, что не разделишь ни с кем.       - Не вернусь, - Цинсюань упрямо отмахнулся от такого предположения, и к льду в его тоне добавилась темнота. Странная темнота, которую никогда не слышал Ши Уду, и которой никогда и не было в фразах того, что и сам был похож на смеющийся, мелодичный ветер, что ему не принадлежал, но подчинялся, и подходил больше чем тому, кто обладал им, и кому он принадлежал. – Я останусь в этом поселке, и стану заклинателем. Мне даже удалось заполучить себе этот дом, - и он с каким-то неправильным смехом неопределенным движением указал на дом, что высился там же, где они когда-то жили обычными людьми, посреди всего этого снега, и холода, и туманной дымки.       - Ты делаешь глупости, и говоришь глупости! И мы вернемся в Небесные чертоги, и если придется тебя туда тащить, - и подчеркивая свои фразы, Ши Уду стиснул в ладонях запястье Цинсюаня, сжал его немного – не слишком сильно, но так, чтобы не оставлять сомнений в том, что он говорит серьезно, и что его действия тоже серьезны, и он не будет поддаваться тем глупостям, которые зачем-то придумал себе Цинсюань.       - Не смей меня трогать! – в тон Цинсюаня добавилась злость, и смешалась с темнотой, и он попытался выдернуть свое запястье, но Ши Уду и не собирался его отпускать. Наоборот стиснул еще сильнее, не понимая, что такое задумал Цинсюань, и почему он делает то, что не должен, и не делает то, что ему достается его обязанностями и его аурой божества.       - Я не отпущу тебя, если ты не скажешь, что за глупости ты выдумал, и почему позволяешь себе вести себя, как этот твой сброд! – злость поднималась в Ши Уду ледяными волнами. Злость, недоумение и тревога. Что-то было неправильно, совсем не так, как должно быть – и ему казалось, что ответ на его вопрос ему не понравится. Совсем не понравится. Но он должен его услышать.       Их взгляды столкнулись – холодное, заснеженное море – и едва распустившиеся листья, что шелестят и перешептываются на ветру.       Их злость была такой разной – и такой невозможно похожей.       Их фразы звучали рассерженно – и так, как могли звучать фразы только и в самом деле близких людей.       И Цинсюань произнес – медленно, холодно, колко:       - Потому что если я стану заклинателем – я смогу помогать обычным людям. И смогу использовать на что-то хорошее духовные силы, которые мне не принадлежат. И не буду недостойно тратить чужую ауру, и чужие умения. И чужую судьбу.       И после этого Ши Уду и сам невольно отпустил запястье Цинсюаня, отступил от него, как если бы тени далекого, полузабытого прошлого, окружили и окутали его снова всей своей невозможностью – и отшатнулся от Цинсюаня, хотя ему казалось, что такое невозможно, и он никогда не сделает такое, и не поддастся ничему такому.