Лед над водой и глубже

      Лед, и темнота, и неровные, вспыхивающие в этой темноте своими переплетениями и иероглифами, и фразами линии Заклинания смены судеб усмехнулись ему, медленно и жадно – и поглотили его всей своей невысказанностью и всем тем, что долгие годы Ши Уду казалось, что знает только он, и помнит только он, и эта полуправда истаивает, как туманная дымка над озерной водой, и не принадлежит больше никому.       Но сначала Цзюнь У высветил перед ним все подробности той забытой, невозможной правды – и заставил Ши Уду подчиняться ему и принадлежать ему, и быть с ним в этой их странной, неправильной связи, что не имела названия, и невозможно было его найти.       А потом и Цинсюань смотрел на него своим колким, пронизывающим взглядом – и говорил то, что не мог, не должен был говорить. Но эти фразы не были ложью, не были ошибкой – он произнес их, и он не сомневался в том, что говорил.       Но он не стал поддаваться им и произнес, рассерженно и жестко:       - Что за глупости! С чего ты такое решил? И кто наговорил тебе что-то такое, что заставляет тебя верить этому кому-то, а не мне?       Это было ложью, такой ложью, что не будет похожа на правду, сколько ее ни произноси, но Ши Уду не стал бы – никак, никогда, нигде – признавать то, что было его тайной, давней, полузабытой, уводящей в то прошлое, которое казалось ему невозможным – но постоянно напоминало о себе снова и снова.       - Твоя судьба – это твоя судьба. И твои духовные силы - это твои духовные силы. И аура божества – это твоя аура божества. Как такое может быть, что тебе отзывается ветер, если, как ты говоришь, он тебе не принадлежит и никогда не принадлежал? – серебристая окова на горле напомнила о себе, сковав его холодом, и Ши Уду едва удержал себя от того, чтобы не коснуться ее и не закрыть ворот одежд еще больше, истрепав серебристую отделку и стискивая в ладонях застежки.       Он говорил, поддаваясь своими опасениям и свой тревоге – и вода в озере, что таилось среди осыпающегося снега и отсветов инея в поселке растеряла всю свою сонную неторопливость, и поднималась неспокойными волнами, и охватывала берег своим льдом, отзываясь на эмоции Ши Уду.       Он усмехнулся, думая о том, что Цзюнь У должен тоже чувствовать это, должен ощущать воду, и ее ледяной холод, и то, Ши Уду связан с этой водой, что была его сущностью – и он так же касается незаметно этого серебристого металла на своем горле, и поправляет его, скрывая от других, и хмурится недовольно, не понимая, что заставляет духовные силы Ши Уду так рассыпаться, что он не может их подчинить.       - Как ты можешь такое говорить! – в тоне Цинсюаня сквозила ярость, и говорил он холодно и жестко, как ему совсем не подходило, как не привык Ши Уду, как ему не хотелось, чтобы звучал Цинсюань. – Я знаю и про смену судеб! И про то, как ты это сделал! И про то, почему, - он запнулся, но заставил себя произнести. - Черный демон Черных вод сразился с тобой!       И каждая фраза, каждый отзвук этого проклятого прошлого, каждая черта иероглифа Заклинания смены судеб отзывалась в Ши Уду невозможностью как-то это изменить и заставить Цинсюаня забыть все то, что он говорит.       И неприятный холод охватывал его, и его задевало сказанное – так странно, так неправильно – его никогда ничего не задевало, никакие чужие сплетни, никакие слухи, что говорились лживым шепотом, никакие глупые разговоры, что так нравились всем этим мнимым божествам.         Но фразы Цинсюаня задевали его так, как только Цинсюань и мог его задеть.       - Или мне начертать Заклинание смены судеб, чтобы показать тебе, что я знаю правду?       И Ши Уду чувствовал, как ветер, пронизывающий, ледяной ветер – такой не похожий на отсвечивающее лучами солнце дуновение привычного ветра Цинсюаня – поднимается и налетает порывами. Как сыплется снег с ветвей, и опадает серебро инея.       И как ветер отзывается на эмоции Цинсюаня.       Так же, как на его эмоции отзывается вода.       И как они противостоят одно другому.       И это было не то, совсем не то, что ожидал Ши Уду, и что он хотел, слушая сказанное Лин Вэнь, касаясь свитков, принесенных ее помощниками, и спускаясь в этот полузабытый поселок, в который бы он возвращаться не хотел.       Но кто мог рассказать ему? Кто мог так уверенно кинуть под ноги Цинсюаню все эти давние тайные, и запретные заклинания, и все то, что так скрывал Ши Уду – и не сумел этого скрыть?       Пэй Мин? Он знал, и знал давно, так же давно, как Заклинание смены судеб обвило своими жадными переплетениями свою жертву – и забрало ее себе, как и следовало, как и хотел Ши Уду, и как окутал он эти неровные линии холодными волнами своей духовной силы.       Но Пэй Мин мог быть каким угодно – легкомысленным любовником, чьи увлечения менялись быстрее, чем накатывают на берег волны в шторм, необязательным божеством, чья сталь меча яростно звенела в сражениях, но чьи обращения чаще всего выполняли помощники, и помощники разбирались и с бесчисленными свитками, и с опасными демонами, он мог быть кем угодно – но не тем, кто предаст.       Лин Вэнь? Лин Вэнь владела многими тайнами и теми свитками, что не были позволены божествам, но принадлежали древним демонам.       Но Лин Вэнь не было в этом никакой причины, а все, что она делала, должно было обладать чем-то таким, определенным, что заставило бы ее откинуть и их общение, и все то, что их связывало, и поддаться какой-то невысказанной темноте, что нашептывала ей выдать того, кого она привыкла воспринимать своим другом, и другом давним.       Они знали - но они не стали бы ничего говорить Цинсюаню.       Наверно это было глупо и неправильно – но в них Ши Уду был уверен. В Небесных чертогах многие считали, что они просто используют один другого, что проводят время вместе из мнимого высокомерия, и того, что не считают других божеств достойными себя – но это не было правдой. И их развлечения никогда не были вынужденными, и их связь никогда не была лживой, и их золотые слитки, добродетели, и подношения – все это не было важно так, чтобы закрыть собой их общение, что приносило истинное удовольствие, и не было тем, что привыкли думать о них другие.       Но тогда кто?       И ответ Ши Уду не нравился настолько, насколько может не нравиться то, что ты знаешь, но предпочел бы не знать.       Цзюнь У.       Император Небес.       Безликий Бай.       Ши Уду и сам не знал, с кем из них он связан так тесно, так неправильно, так вынужденно.       Бесконечное золотое великолепие дворца – и жаркая лава Тунлу, что разбрасывала золотистые искры и оседала дымкой на обломках скал.         Сложная прическа, собранная заколками, что стоят больше, чем дворцы других божеств - и седая, спутавшаяся прядь посреди темных волос.       Серебристый, изящный меч – и темная сталь клинка, что подходит только демону, но не божеству.       И Цзюнь У откинул их договоренность, и сказал Цинсюаню то, что не должен был говорить, то, что стоило Ши Уду так дорого, как он никогда не думал, что ему придется расплачиваться, так, как он и не представлял, забирая ветхий, с выцветшей бумагой и истаявшими чернилами свиток.       Цзюнь У хотел чего-то такого, что Ши Уду не понимал. Не мог понять. И это странное, это неправильное чувство могло заставить его рассказать Цинсюаню то, что их договоренность не позволяла рассказывать, сковывая их обоих своим льдом и своей непристойной связью.       И вода в озере отзывалась на его ярость, и его недоумение, и его невозможность поговорить с Цзюнь У в этот же момент, так как он не мог оставить Цинсюаня, не закрыв все непонимание между ними. И волны накрывали и берег, и перепутавшиеся линии улиц, и торговые лавки, что теснились возле ветхих домов.       - Зачем ты сделал такое? Ты никогда не воспринимал меня так, чтобы делать не только то, что хочешь ты сам! Но такое… Такое – это невозможно. Неправильно. Как ты мог поступить так неправильно?! – Цинсюань казался и расстроенным, и рассерженным, и грустным, и его фразы все так же задевали Ши Уду, и он едва удерживался от того, чтобы не закусить губу и не выдать себя и все свои эмоции Цинсюаню, не показать все свои слабости и все свои тревоги, что он оставлял только себе, и не позволял никому узнать, что скрыто за этим его холодом и непроницаемостью.       - Как я могу считать неправильным то, что позволило тебе избавиться от этой твари, позволило откинуть эту темноту и этот шепот? Для меня это – правильно. И я бы поступил так же снова и снова. И зашел бы как угодно далеко. Только чтобы ты был доволен.       И Ши Уду молчал, чтобы не говорить то, что не хотел говорить.       И ветер засыпал их снегом, и словно прятал ото всех.       И ярость Цинсюаня – такая неправильная, такая невозможная – казалась почти реальной, почти имеющей очертания, такой же, как и ветер, чьи порывы пригибали ветви деревьев и засыпали дома снегом и льдом.       - Я? Доволен? Как ты можешь говорить, что я могу быть таким доволен?! Я бы никогда такого не хотел! И никогда не согласился бы, - Цинсюань снова отшатнулся от него, в своей глупой уверенности, что у Ши Уду был выбор, как поступить, и что он этим выбором не воспользовался.       Истаивающие духовные силы.       Вычерченные линии Заклинания смены судеб.       Темнота, что забрала и его себе в жертву тоже, что не отпускала его и заставляла расплачиваться за сделанное снова и снова.       Цинсюань не знал ничего из этого – и для него не было всей этой темноты, не было вопросов, для которых нет правильных ответов. Не было ничего из того, что знал Ши Уду, и чем он расплачивался – колкий, серебристый металл на горле, пошлый, уверенный шепот Цзюнь У прямо на ухо, их постельные утехи, что оставляли столько следов на Ши Уду, и столько слухов за его спиной, что никто не решился бы высказывать вслух рядом с ним, но не скрывали этого от других.       - Вот поэтому я тебя и не спрашивал. Потому что ты бы все равно не согласился, - усмешка получилась какой-то кривой и неправильной, но Ши Уду больше волновало, как заставить Цинсюаня откинуть свое упрямство и вернуться с ним в Небесные чертоги. – Не знаю, где ты наслушался этих глупостей, но ты должен вернуться со мной. И не начинать глупо спорить.       И ветер окутал его со всей своей стремительностью и недовольством.