Лед над водой и глубже

      Ветер, что принадлежал Цинсюаню, бывал разным – мелодичные отзвуки серебристых колокольчиков на домах, потревоженные его порывами, призрачный шелест ветвей ивы, осыпающих колкий иней, теплое дуновение, касающиеся чуть-чуть, почти незаметно, травы, что скрывает за собой сонную воду озера.        Но он никогда не был таким, как в тот момент, когда Ши Уду сказал Цинсюаню откинуть его глупости и вернуться с ним в Небесные чертоги. Таким – яростным, порывистым, ледяным. Тем, что принесет снежную дымку, и обломки льда, рассыпающие серебристые отсветы, и иней, что сковывает берега озера.       И слова Цинсюаня были такими же колкими, такими же ледяными:       - Я никуда не вернусь! И останусь в поселке, как и сказал тебе! Не нужно думать, что я сам ни на что не способен и ничего не могу решить!       И с каждой фразой, с каждым вычерченным несуществующим иероглифом, с каждым отзвуком недовольного тона Цинсюаня, порывы налетали яростнее, сильнее так, что если бы Ши Уду не был божеством, ему пришлось бы закрываться от этого льда и этого ветра, и снежная дымка опускалась бы на его пряди, одежды, ладони истаившими каплями влажности.       И это ему не нравилось, совсем не нравилось – и он собирался шагнуть к Цинсюаню, собирался схватить его за запястье, потянуть к себе – и заставить его вернуться с собой в Небесные чертоги так, как он не хотел, но как хотел этого Ши Уду.       Он никогда бы не стал делать ничего такого, никогда не стал бы настаивать, заставлять, подчинять – если бы не то, что Цинсюань никогда, совсем никогда, не оставался один. Они всегда были друг для друга, и всегда только они были важны и близки, и Ши Уду не мог, совсем не мог оставить Цинсюаня одного – впервые за бесчисленные годы, впервые за все то время, что они провели вместе, и впервые так, как не привыкли ни он, ни Цинсюань.       И он почти шагнул к Цинсюаню, почти схватил его за запястье, почти потянул к себе – но застыл, удивленный и тонущий в сомнениях, которых даже не представлял.       Тунлу.       Серебристая полоса металла на горле.       Духовные силы Цзюнь У, что перемешивались с его духовными силами, и чувствовались для них, как что-то странное, что-то неправильное, что-то невозможное.       Цинсюань ничего не знал про Тунлу – ни то, что для Ши Уду это единственная оставшаяся возможность, ни про эту затхлую, скрытую призрачным туманом воду высохших рек Тунлу, ни про жаркие, золотистые отсветы лавы, разламывающие скалы и откидывающие их обломки.       Цинсюань ничего не знал про те возможности, что остались у Ши Уду – остаться божеством, если его искусства обращения с оружием, его воды и его печатей хватит для того, чтобы пройти эту проклятую гору.       Стать демоном, тем, чья сущность всегда казалась Ши Уду темной и непристойной, такой, что окутана тенями и всегда будет только жалким подобием чего-то реального, чего-то существующего, чего-то достойного.       Или развоплотиться до призрачного огонька, чьи истаивающие отсветы никогда не позволят ему ни вернуться в Небесные чертоги, ни в города демонов, ни в мир обычных людей.       Цинсюань ничего этого не знал.       И не стоило ему ничего этого знать – если он не будет ничего этого знать, то не будет втянут в это, и не станет волноваться о Ши Уду, и не придумает что-то такое, как пойти в Тунлу вместе с ним, или обратиться к Богам Войны, или отдать ему все свои духовные.       Ши Уду этого совсем не хотел.       Не хотел, чтобы Цинсюань волновался о нем.       Не хотел, чтобы Цинсюань шел за ним.       Не хотел, чтобы Цинсюань отдавал что-то для него.       И он заставил себя отступить, отшатнуться от Цинсюаня, так, как никогда не отшатывался, и представить не мог, что поступит так, чтобы – в который раз – позаботиться о Цинсюане, а не чтобы сделать что-то такое для себя, что-то такое, к чему приводили их с Цинсюанем споры и ссоры.       - Гэ, я очень рад, что с тобой все нормально. Но я больше не хочу следовать за тобой. И не вернусь с тобой в Небесные чертоги.       И ветер обрушился на них, и закрыл их своими порывами, и своим льдом. Такой не похожий на ветер Цинсюаня ветер, что Ши Уду никогда не знал.       Лучше, если Цинсюань останется в этом поселке, как он и хочет – и не будет ничего знать про Тунлу, демонов, и туманную дымку.       И вода в озере поднялась волнами, и накрыла берега с подтаявшим снегом, и переплетения переулков, и улицы поселка, превращая их в колко отсвечивающее серебро.       И вода, и ветер обрушились на поселок, не отпуская его из своих волн, и своего льда, и снежной дымки. И стихии, что им принадлежали, отзывались на их эмоции, и их ссору, и все то, что разделяло их, пусть даже такое и представить было невозможно.       И все же сказанное было реальностью.       И свиток с заклинанием смены судеб был реальностью.       И фразы, ледяные, жесткие – тоже были реальностью.       Но Ши Уду никак не мог поверить, что ему придется вернуться в Небесные чертоги одному. И оставаться в них одному. И Тунлу тоже будет только для него одного.       За долгие-долгие годы, что они провели вместе, они никогда не оставались одни, даже если и занимались разными делами и разными обращениями, и разными развлечениями. Они всегда знали, что они есть друг у друга, и что они друг для друга. И их связь была прочнее самого близкого общения и самых давних привязанностей.       Сказанное Цинсюанем задевало его так сильно, так неправильно, как не задевали ни чьи другие фразы, как его вообще невозможно было задеть. И только Цинсюань мог сказать такое, и таким тоном, и с таким колким льдом, что Ши Уду не знал, как заставить выцвести это странное чувство, что заставляло его понимать и свои сомнения, и свои слабости, и все те опасения, что он так умело скрывал от других.       Вода и ветер превратились в туманную дымку – и окутали их, пряча от всех других, от всего того, что их окружало, и от тех фраз, что никак не мог забыть Ши Уду. * * *       Порывы ветра задевали его, и вода обрушивалась на него, но он не замечал этого, слишком увлеченный чужим разговором, и чужими жесткими, такими неправильными фразами, и всем тем, что можно было бы назвать ссорой – но это не было ссорой так, как могло бы быть, но устраивало его в любом случае.       Хэ Сюань таился посреди низко падающих ветвей ивы – как когда-то давно, когда смотрел на совсем другие разговоры, и совсем другие развлечения и постельные утехи подсказывали ему, что Ши Уду совсем не так поддается непристойным удовольствиями с Цзюнь У, как об этом говорили, превращая сказанное в сплетни и слухи, божества Небесных чертогов.       Но эти ветви ивы прятали его так же незаметно, и иней осыпался с них серебристой дымкой, и снег закрывал их, пусть и не полностью, но так, чтобы никто – как и в другой раз – его не заметил, и никто не решил, что он хочет получить то, что ему не принадлежит, и никогда не будет принадлежать.       Зря Цинсюань пришел к нему на остров.       Так зря, как только можно было представить.       И зря он считал, что защищает Ши Уду, и что хочет сразиться с Хэ Сюанем, если он столько лет таился в тенях, и скрывался под мнимым обликом Повелителя Земли. И никогда не был ни другом Цинсюаню, ни кем-то таким, кому стоило бы доверять, и с кем стоило бы делить то, что они делили.       Он откинул иллюзии, которыми был окутан остров, заставил их истаять, словно туманной дымке над ледяной водой моря, с осыпающимся льдом и инеем – и позволил Цинсюаню оказаться на его острове. В его скрытой проклятием воде. В его владениях, что так отличались от владений Повелителя Земли, к которым привык Цинсюань, и где они казались теми, кем никогда не были, и ложь окутывала их своими тенями, и полуправда высвечивала то, что они не те, кем хотел бы их считать Цинсюань, и кем он называл того, кто не показывал ни своего истинного облика, ни всего того, что было ему важно, и разделяло их все эти бесчисленные годы.       Цинсюань казался таким яростным, таким рассерженным – словно порывы ветра – колкие, ледяные – что касались Хэ Сюаня в поселке, где он слушал разговор Ши Уду и Цинсюаня, таясь среди ветвей ивы, и осыпающегося снега, и серебристого инея.       Цинсюань собирался сразиться с ним – его умений, его искусства сражений не хватило бы даже на демонов намного ниже по силе, чем Хэ Сюань, но Цинсюань не замечал таких глупостей, и не считал их чем-то важным, когда сказанное относилось к Ши Уду.       Цинсюань не верил тому, что говорил Хэ Сюань – и не слушал его, и не хотел слушать, и его ярость и недоумение были почти реальными, почти существующими.       Не верил и не хотел слушать, пока Хэ Сюань не швырнул ему под ноги свиток с заклинанием смены судеб.       Древняя, выцветшая бумага, скрывающая чужие тайны, шелестела тихо, почти неслышно – но для Цинсюаня это звучало так, как если бы море обрушивалось на берег своими штормовыми волнами.       Давние, неровно набросанные иероглифы выцвели и потускнели, но для Цинсюаня высвечивали всю эту недостойную правду ярче, чем начертанные самыми новыми, самыми дорогими чернилами.       И каким удивленным, и не представляющим, как такое возможно, выглядел Цинсюань, когда поднял этот свиток, и вчитался в набросанные переплетения линий и иероглифов, и в то, что в свитке сказано.       И как сказано.