Глава 79
16 октября 2024 г., 22:36
Ветер затих и перестал бросать в него своим колким льдом, когда Ши Цинсюань вчитался в набросанные иероглифы. Как он стискивал в ладонях этот свиток – как если бы это могло изменить прошлое, и настоящее, и возможное будущее – но не изменило бы, и призрачные линии этого заклинания давно получили свою жертву. Так давно, что невозможно было представить, что произошедшее реально.
Но оно было реальностью.
Бесконечно вчитывался в эти фразы, в переплетение неровных линий, в выцветшие иероглифы, поблекшие на этой бумаге – как если бы хотел изменить их, откинуть, не позволить им касаться Хэ Сюаня и его судьбы.
Но это и была его судьба.
Хмурился и закусывал губу – и становился похожим на Ши Уду настолько, что это вызывало в Хэ Сюане невысказанную, непонятную тревогу, что окутывала его, словно туманная дымка, что закрывала его воду, скрытую проклятием.
Но он был Ши Цинсюанем, а не кем-то другим.
Как он смотрел на Хэ Сюаня – словно не мог поверить, что он не просто Черный демон Черных вод, что так долго, так бесконечно долго скрывался под мнимым обликом Повелителя Земли. Что таился в тенях – из каких-то своих побуждений, недостойных и запретных. Что сразился с Ши Уду и так поступил с ним просто потому, что был демоном, опасным и темным, и ненавидел всех тех, кто принадлежал Небесным чертогам, и для кого зажигали терпкие благовония и оставляли редкие подношения.
Но это было не так – и Ши Цинсюань никак не мог услышать эту правду, что звучала намного хуже, чем самая прямая ложь.
Усмешка получилась кривой, недовольной – как если бы и он тоже перенял эту привычку Ши Уду так усмехаться, когда ему что-то не нравилось, что-то задевало, сильно и неприятно, но он пытался это скрыть от других. Он мог бы сразиться с Ши Цинсюанем – и выиграть, точно выиграть, поскольку Ши Цинсюань никогда не был искусным в сражениях, а с демоном, одним из сильнейших демонов, с Непревзойденным на его территории он бы точно не справился.
И Хэ Сюань усмехался все так же криво – и касался своего костяного хлыста, и проводил ладонями по его колким, изогнутым звеньям, и чувствовал духовные силы, что были похожи на воду и лед, что отзывались на его прикосновения. И как костяные звенья словно тоже хотели этого, хотели вонзиться в Ши Цинсюаня, перемешать эту призрачную ауру – и Ши Цинсюань на этот раз разделил бы судьбу не с ним, а с Ши Уду.
И развоплотился бы, как и Ши Уду.
Но именно это Хэ Сюаня и останавливало, и отталкивало, и костяные звенья жгли ему ладони своим льдом, и все в нем отрицало такие вероятности – это было для Ши Уду. И только для Ши Уду. И сделай он такое же с Ши Цинсюанем – это разрушило бы что-то такое, бесконечно важное для него, что-то, что пронизывало всю его сущность и все то, чем он обладал. И что не имело названия, сколько бы он ни пытался его называть.
Это было чем-то таким же темным и ледяным, как и его вода, что была закрыта проклятием.
Чем-то таким, что он не стал бы это называть, если бы знал, и если бы не знал.
Чем-то только ему принадлежащим, как давние, запретные тайны, что таятся на поблекшей бумаге древних свитков.
Лучше было отпустить Ши Цинсюаня. Спрятать, свернуть колкие звенья своего хлыста, откинуть эту темную, ледяную ауру, отступить и отступиться – ложь, такая ложь, но Ши Цинсюань никогда не догадался бы, что все сказанное имело свое значение, и все позволенное ему Хэ Сюанем было не просто его несуществующей привязанностью.
И заставить его перестать относиться к Ши Уду с таким восторгом и такой привязанностью. Для Ши Цинсюаня Ши Уду всегда оставался тем обычным человеком, что когда-то давно, так давно готовил ему простой, совсем невкусный, но такой приятный рис, что покупал ему сладости на праздниках и касался их нагретой солнцем сладости, передавая брату, что возвращался с тренировок так поздно, что почти сразу засыпал – но все равно всегда спрашивал о том, чем занимался Ши Цинсюань, пусть и хотел больше всего просто устроиться и заснуть, а не слушать эти фразы, простые и неприметные.
И для Ши Уду это станет чем-то таким, что заденет его намного сильнее и намного больше, чем все то, что Хэ Сюань мог бы сделать, если бы сразился с Ши Цинсюанем. Он знал достаточно и понимал достаточно – если самые незначительные, самые глупые ссоры с Ши Цинсюанем каждый раз заставляли Ши Уду мрачнеть, и тревожиться, и злиться на своих помощников, скрывая за этой злостью все свои тревоги и все свои опасения – то если Ши Цинсюань скажет ему, если кинет в него тем, что рассказал ему Хэ Сюань, это заденет Ши Уду так, как мало что другое может задеть.
Наверно, Ши Цинсюань не поверил бы ему, не стал бы считать Ши Уду тем, кто поступил так для него, и начертал эти призрачные иероглифы заклинания смены судеб ради него – но цвета прошлого, что показывали всю эту невысказанную правду, ярко расцвечивались и в этом заклинании, и в сказанном Хэ Сюанем, и в его знании, в котором совпадало все. Совпадало – и место, и время, и имя. Имя – эти неровные черты вниз и в сторону.
И то, что говорил Ши Цинсюань Ши Уду, то, каким рассерженным и охваченным эмоциями он казался – и этот ледяной ветер, и этот недовольный шелест в листьях ив, и то, каким колким и пронизывающим этот ветер чувствовался – все это задевало Ши Уду. Задевало, как и хотел Хэ Сюань, как он представлял и как он расцвечивал это в своем представлении – как не смогло бы задеть Ши Уду ничто другое.
То, как мрачнел Ши Уду с каждой фразой Ши Цинсюаня – ледяной, словно его же ветер, что обрушивался на неспокойную воду озера, и поднимал снежную дымку, и подхватывал серебро инея, что ловило неясные отсветы – заставляло Хэ Сюаня усмехаться в своем темном удовольствии.
То, каким недоуменным выглядел Ши Уду – с этими его растрепавшимися прядями, и расстегнувшимися застежками ворота, и помятым, потерявшим всю свою идеальность шелком одежд – совсем не таким, как обычно, в своем непроницаемом равнодушии и серебристых отсветах – заставляло Хэ Сюаня смотреть и смотреть на него, как если бы в этом его виде состоял весь смысл и вся суть того, что делал и чего хотел Хэ Сюань.
И эти эмоции были так похожи и так не похожи на те, что чувствовал Хэ Сюань, когда так смотрел и смотрел, не упуская ничего из того, что происходило между Ши Уду и Цзюнь У. Когда Цзюнь У брал Ши Уду и делил с ним постельные утехи, и Ши Уду совсем этого не хотел. И мрачнел так же, и закусывал губу, и хмурился – чуть-чуть, почти незаметно, невысказанно, но Хэ Сюань замечал все это и поддавался этому запретному торжеству, что сложно было назвать чем-то достойным.
Похоже – поскольку это чувство было похоже и эта темнота была похожа, и все то непристойное, что было в этом, тоже было похоже.
И не похоже – поскольку удовольствие, что чувствовал Хэ Сюань, понимая, как задевает Ши Уду сказанное Ши Цисюанем, и как он отшатывается – впервые за бесчисленные годы, что связывали его с Ши Цинсюанем – было еще ярче, еще сильнее, еще недостойнее.
И Хэ Сюань позволил этой темноте поглотить себя и утянуть на самое дно.
* * *
Отделанные ярким золотом двери, что вели в главный зал дворца Цзюнь У, распахнулись, поддавшись его движению, полному ярости и недоумения – и Ши Уду шагнул в зал, ничуть не отвлекаясь на правила приличия. Без вежливых, выцветших фраз на свитке с приглашением во дворец. Без обычного, все так же непроницаемо вежливого сообщения по сети духовного общения. Без того, чтобы спрашивать Цзюнь У так, как и полагалось тому, кто принадлежал Небесным чертогам, и следовал давним правилам. Боги Войны, что собрались в главном зале дворца Цзюнь У, и говорили про какие-то свои, им одним принадлежавшие обязанности, обернулись на эти яростно распахнутые двери. И среди ярких, серебристых отсветов их клинков, среди опасных, призрачных стрел и окутанных скрытой аурой кинжалов, их выражения отличались так же сильно, как отличалось их оружие. Удивление – у тех, кто привык, что Ши Уду, пусть и обладает всеми этими бесчисленными, золотыми слитками, и ярко поблескивающими монетами, и всем этим богатством, что сложно даже представить, но правилам приличия следует, и не позволяет себе так приходить к Цзюнь У, пусть и делит с ним постельные утехи. Насмешка – среди тех, кто как раз и позволял себе поддаваться всем этим слухам и сплетням, и, наверно, сам их придумывал, поднимая чашу с терпким вином в трактире в мире обычных людей, или греясь на горячих источниках Небесных чертогов, или предаваясь запретным развлечениям в городах демонов. Как подтверждение всего того, что они говорили, и всего того, что говорили другие божества, и считали, что Ши Уду позволяет себе настолько многое, как никто другой себе не позволяет. С неприязнью – те, кто и так считали, что эта связь с Цзюнь У для Ши Уду только расчет, и ничего другого, и этот расчет приносит ему то, чем он и так обладает. Но позволяет вести себя со всей этой непочтительностью, и позволяет поступать так, как никому другому в Небесных чертогах не позволено поступать. Ши Уду молчал, не произнося ничего, но его ярость была почти реальной, почти существующей не как эмоции, а как то же оружие, опасное и темное. И эта ярость пронизывала и его взгляд, и всю его сущность, и его духовные силы, перемешанные с духовными силами Цзюнь У. И Цзюнь У почувствовал эту ярость и эту опасность – чуть усмехнулся, не показывая больше, и произнес, медленно и намеренно непроницаемо, так, чтобы никто не заметил ни его недоумения, ни его опасений: - Оставьте нас наедине. Прошу меня извинить, но разбираться с вашими обращениями мы продолжим потом. Мои помощники принесут вам свитки с приглашениями, когда это будет понятно. Боги Войны подчинились – но Ши Уду слышал их недоумение и недовольство в тихом шелесте их доспехов и колком льде их оружия, что касалось его своей призрачной аурой, окутанной их духовными силами, и в том, как нехотя и недовольно они поддались сказанному Цзюнь У. И их невысказанные фразы скрывали то, что все и так говорили – то, что Ши Уду использует свой статус любовника Цзюнь У и позволяет себе делить с ним не только постельные утехи, но и отвлекать его от своих обязанностей и занимать тем, пошлым и непристойным, что не относится к этим обязанностям. И не считает нужным это ни скрывать, ни изображать что-то пристойное для других божеств. Ши Уду усмехнулся, представляя, какие сплетни придумает на этот раз весь этот сброд, и как они представляют то, зачем Ши Уду пришел к Цзюнь У, намеренно отвлекая его от обязанностей. Как он опуститься к Цзюнь У на колени, притянет к себе в непристойном поцелуе и позволит касаться себя и перебирать свои пряди, как если бы никаких обязанностей у Цзюнь У и совсем не было. Или как опустится на колени перед Цзюнь У и отдернет шелк его одежд, медленно-медленно, закусывая и облизывая губы в пошлом предвкушении. Или как Цзюнь У опрокинет его прямо на пол главного зала своего дворца, навалится сверху, и возьмет его, не закрывая дверей и не опуская шелковых занавесей. Или что такое могло подсказать им их недостойное мнение о Ши Уду. И как сильно будет отличаться реальность от этих слухов. И как никто и не представляет, что может заставить Ши Уду не считаться с правилами приличия. И, оставшись наедине с Цзюнь У, Ши Уду, не медля ни момента, поднял ледяной волной свои – не свои – духовные силы, притиснул ими Цзюнь У к стене, совсем не замечая ни удивления в его черных глазах, ни этого льда в ответ, что окутывал их обоих, и принадлежал им обоим. Взметнулась вода – и осыпалась колкими брызгами, и Ши Уду произнес, с таким же льдом в тоне: - Зачем ты рассказал Цинсюаню про заклинание смены судеб? И удивление Цзюнь У казалось таким ярким, таким реальным, таким настоящим, что Ши Уду охватила давняя тревога, но он не позволил ее себе.
