Лед над водой и глубже

      Их ауры перемешивались, их духовные силы походили на невозможное смешение волн моря и колкого льда, что сковывает это море, но не может подчинить его себе, и все равно истает и рассыплется обломками, после того, как холода сменятся. Ши Уду никогда раньше не чувствовал ничего такого, что чувствовал в этом сражении – не совсем сражении – с Цзюнь У.       Он знал и чувствовал свою ауру и свои эмоции – но когда их ауры смешивались так и противостояли так, это казалось чем-то одновременно неправильным и восхитительным, чем-то таким, что тебе поддается не только вода, и волны, и северное море, но и эта темнота, и эти тени демонов, что никогда не принадлежали божествам.       - Наша договоренность была о том, что ты ничего не расскажешь Цинсюаню. Особенно Цинсюаню. Ему и только ему одному я не хотел высвечивать эти давние тайны и эти запретные заклинания, - ярость в его тоне сквозила под этой ледяной непроницаемостью, и его фразы были пронизаны этой яростью, пусть и внешне казалось, что он совсем не злится, и просто спрашивает то, что не требует ответов, и не несет в себе ничего важного.       И Цзюнь У молчал в ответ – и тоже чувствовал, точно чувствовал, как перемешиваются их ауры, и как рассыпаются брызги воды и льда в этом их противостоянии, незаметном, но при этом таком яростном. Его ладони касались проклятой оковы на своем горле – почти неосознанно, почти не по-настоящему, как если бы он и сам не понимал, что его ладони трогают этот серебристый металл, скрытый шелком и искусной отделкой одежд, и проводят по нему не то с неприязнью, не то почти с непристойным удовольствием.       И как он то ли хочет стянуть эту окову, разбить ледяной металл, и отбросить его обломки как можно дальше, так, чтобы ничего не подсказывало ему о их связи, и о том, что эта связь кажется более непристойной и более близкой, чем когда они делили постельные утехи.       То ли наоборот хочет оставить эту окову себе и только себе.       И это было бы самой большой глупостью, которую можно было представить, и это было бы так нелепо что Ши Уду хотелось рассмеяться, холодно и жестко, только от этого предположения, только от того, что в этой их связи можно было найти такое странное, такое запретное удовольствие.       Меч Цзюнь У – темнота и серебристые искры, вспыхивающие и выцветающие в этой темноте – почти коснулся горла Ши Уду, почти задел его проклятую окову, таким незаметным и искусным было это движение – то движение, что принадлежало только Богам Войны. Тем, кто привык сражаться и привык к оружию так, как если бы ничего другого их не интересовало, и не было нужным.       Но не коснулся – Ши Уду даже не заметил, а почувствовал это движение, и поднял волны снова, и не позволил мечу Цзюнь У коснуться себя.       В темных глазах Цзюнь У сквозило недоумение и все то же неправильное, непристойное удовольствие, когда Ши Уду не позволил приставить колкую, темную сталь к своему горлу. Не догадывался, что из-за этой проклятой оковы, Ши Уду чувствует все его действия и все его выпады, и чувствует ледяную сталь меча, и эти искры, и то, каким опасным может быть меч Цзюнь У?       Или не догадывался, что ему понравится это, понравится и их связь, и их сражение и все то, что они делили – и то, что не хотели делить.       И вода, откинув эту сталь, затопила и Главный зал дворца Цзюнь У, и оружие, что тускло поблескивало на своих стендах, и все те детали, что подчеркивали величие и добродетель Небесных чертогов.       Раскидала и разломала золото отделки, и то, как богато был украшен этот зал, превратилось в выцветшие обломки, что казались небольшими, золотыми монетами, что падали прямо в эти волны, и высвечивали в них всю ту ярость, что так долго и так непроницаемо скрывал Ши Уду. Скинула золотистые, шелковые занавеси, что так не нравилось полностью задергивать Цзюнь У, когда они предавались своим постельным утехам, и что он предпочитал оставлять полу прикрытыми – и слухи и сплетни добавлялись пошлыми деталями, придуманными и настоящими. Опрокинула искусный, золотой мост, небольшой и словно набросанный чернилами на бумаге, что проходил над прудом, где метнулись в стороны небольшие рыбки, в тревоге от этой воды, что никогда не принадлежала этому пруду, и отличалась от воды в нем так же сильно, как отличаются сонные, небольшие озера, от накатывающих волнами на берег морей.       Они застыли один напротив другого – их взгляды столкнулись, и синие волны смешались с темнотой, и их оковы связывали их прочнее, чем что бы то ни было, и многое между ними оставалось несказанным.       И Цзюнь У произнес – медленно-медленно и немного насмешливо, так, как если бы то, что было между ними, скорее удивляло его, чем вызывало такую же ярость, как у Ши Уду, или такую же тревогу, или пронизывало теми же опасениями:       - С чего ты решил, что это я рассказал Ши Цинсюаню про заклинание смены судеб? И с чего ты решил, что кто-то рассказал ему об этом заклинании? Насколько я знаю, он не в Небесных чертогах, у него какие-то дела в мире обычных людей. Так как ты мог узнать, что он что-то знает? И решить, что это я ему рассказал, пусть я и был занят разговорами с Богами Войны, и, надо сказать, важными разговорами, когда ты пришел.       В этих фразах слышалась и насмешка, и указание на то, что Ши Уду, вопреки всем правилам приличия, помешал Цзюнь У обсуждать какие-то важные, им одним доступные детали с Богами Войны, и удивление, что он успел встретиться с Цинсюанем, и непроницаемая уверенность, что ему самому ни к чему рассказывать такое кому-то, и что давние тайны остаются давними тайными, скрытыми темнотой и туманной дымкой, и их договоренность не допускает касаться этой запретной, призрачной темноты.       Но в этих фразах так и не слышалось ни ярости, ни тревоги, ни опасений.       И Ши Уду недоуменно нахмурился, не представляя, как такое возможно, но все же не позволил себе поддаться этой неправильной недосказанности – и снова взметнул растревоженные волны, притиснул ими Цзюнь У к стене, не позволяя ни коснуться себя мечом, ни откинуть этот разговор, ни продолжать говорить с той же удивленной насмешливостью, что казалась такой настоящей, и заставляла Ши Уду поддаваться сказанному Цзюнь У, пусть и не стоило этому поддаваться никак и нигде.       Цзюнь У не просто так был Богом Войны, одним из самых сильных, одним из самых добродетельных, одним из самых величественных – он удержал в ладонях меч среди всех этих ледяных волн, и рассыпающихся, колких брызг, и осыпающегося снега, что закрывал собой воду, растревоженную яростью Ши Уду.       Но не мог коснуться темной сталью лезвия Ши Уду – вода не позволяла ему такое сделать, вода удерживала его, вода принадлежала и подчинялась Ши Уду, пусть он и чувствовал, что Цзюнь У из-за этой проклятой оковы тоже чувствует его воду, и тоже отдает ей свои эмоции, и вода отзывается на них, как отзывается на эмоции Ши Уду.       Волны притиснули его к стене сильнее, жестче, подчиняясь движению Ши Уду, и тому, что он хотел. И Ши Уду произнес все таким же тоном, в котором звучал колкий лед и осыпающийся снег, и волны северного моря:       - Никто больше в Небесных чертогах не знает про заклинание смены судеб. И никто больше в Небесных чертогах не стал бы говорить о таком Цинсюаню, - он усмехнулся, и волны чуть схлынули, совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Цзюнь У почувствовал их так, как если бы он сам принадлежал им, и чувствовал каждое незаметное движение, каждый отсвет лучей солнца на ледяных волнах, каждый их шелест, что недоступен никому, кроме того, кому они подчиняются.       - Или мне позвать обратно Богов Войны – и показать им, какой ты в истинном облике? Если уж ты нарушил нашу договоренность, - это звучало одновременно насмешливо и опасно, и Ши Уду знал, что он касается той темноты и той запретности, которой касаться не стоило, если он не хотел рискнуть всем, что принадлежало и ему, и Цинсюаню, но он не мог этого не произнести.       Его ярость поднимала эти волны, и они отзывались на эту ярость, и он не стал бы молчать, не стал бы скрывать свои фразы и сказанное – и эту отброшенную в сторону маску скорби и радости, и эту седую прядь, спадающую среди темных прядей, и эти одежды, что никогда не принадлежали тому, кем знали Цзюнь У в Небесных чертогах.       - Мне незачем такое говорить. И незачем о таком рассказывать. И незачем догадываться о таком, - и Цзюнь У чуть заметным, почти неуловимым движением меча притиснул Ши Уду к стене в ответ, откинул его волны, и сталь, темная и опасная, застыла в неправильной близости от горла Ши Уду, ярким контрастом на серебре проклятой оковы.       В его тоне звучал такой же лед, как и в сказанном Ши Уду, и когда Ши Уду хотел снова взметнуть волны, и откинуть от себя Цзюнь У, и темную сталь его меча, и то, как он грубо притискивал его к стене, и как грубо касался серебристой полосы металла на горле, Цзюнь У произнес то, что Ши Уду не представлял, что может услышать, и он предположил бы услышать что-то другое, что-то окутанное ложью, что-то принадлежащее давним тайнам – но не то, что он услышал.       - Если ты уверен, что это я рассказал Ши Цинсюаню про заклинание смены судеб, то есть возможность показать тебе, что я ничего ему не говорил.       И Ши Уду, услышав сказанное, застыл в недоумении, и нахмурился.