Лед над водой и глубже

      Они стояли один напротив другого – вымокшие, растрепанные, недовольные. Вода с их прядей отсвечивала серебром и собиралась лужами, их прически рассыпались и растеряли все свое золото шпилек, и заколок, и украшений, их одежды были измяты и потрепаны так, что ворот больше не скрывал оковы, что соединяли их так, как не хотел ни один из них.       Меч Цзюнь У так и касался полосы металла на горле Ши Уду, и Ши Уду усмехнулся – и провел ладонью по мечу, который Цзюнь У так и удерживал у его горла, окутал его брызгами и оседающей влажностью и произнес то, что казалось ему ложью, казалось тем, что Цзюнь У не говорил то, что Ши Уду хотел услышать, и говорил то, что не хотел, и чему не хотел поддаваться:       - Как может быть, что ты покажешь мне, что ничего не говорил Цинсюаню? Любое заклинание, любые печати, любое оружие можно использовать так, что это будет ложью. К тому же тебе – про твои тайны я знаю больше, чем кто-то из Небесных чертогов, и, если тебе такие долгие годы удается скрывать свой истинный облик, то скрыть сказанное и прошлое ты умеешь ничуть не меньше.       Усмешка Цзюнь У после этих фраз Ши Уду показывала ему, что он не догадывается о чем-то таком, о чем должен был догадываться. И эта усмешка – такая же непроницаемая, такая же в тон его усмешке, скрывала что-то такое, что Цзюнь У скрывал от других божеств, но что он – зачем? – мог высветить Ши Уду.       - В этом ты не ошибаешься – никакие заклинания, никакие печати и никакое оружие не покажут то, что кто-то говорил, как это покажет связь, что нас соединяет.       И он отвел свой темный, пронизанный яркими искрами и неверными отсветами, меч в сторону от оковы на горле Ши Уду – и коснулся этой оковы, провел ладонью по серебристому металлу, что словно отзывался на его прикосновения неясным шелестом и едва слышным позвякиванием, словно металл чувствовал его металл и поддавался металлу другой оковы.       И Ши Уду заставил себя не отшатываться от этого прикосновения, заставил себя скрыться за этим своим льдом и этой своей непроницаемостью, заставил себя не поддаваться этой лжи и этой темноте. И только смотрел, как Цзюнь У касается его оковы, словно эта окова одновременно притягивала и отталкивала его, и он и сам не понимал, что он хочет больше, и что ему нравится больше.       - Ты тоже чувствуешь мою ауру и мои духовные силы. И я чувствую твою – эту воду, и твои эмоции, и эти ледяные волны. Я не догадывался, сколько у тебя этих эмоций, и как – так мало, совсем ничего – о тебе знают другие божества, - в его фразах не было ничего такого, что он не говорил бы Ши Уду в своей возможности задеть его, но эти фразы заставляли Ши Уду понимать, что окова на его горле это не просто полоса серебристого металла, ледяная и колкая, это то, что показывало его Цзюнь У таким, каким его никто не знал, таким, каким он не хотел, чтобы его знали, и таким, каким он и сам не хотел себя считать.       И это вызывало в нем ярость и неловкость – и он скрывал их, как всегда скрывал то, что не принадлежало никому.       - И, если я позволю тебе, то ты сможешь смотреть и мои воспоминания сквозь эту связь.       Это прозвучало таким странным, таким неожиданным, что Ши Уду решил, что Цзюнь У предлагает то, что не станет позволять, какими бы ни были его фразы, и какой бы ни была эта их связь. И он произнес все с той же насмешкой, совсем ее не скрывая, и не догадываясь, для чего Цзюнь У говорит то, что ему не подходит, и то, что он скрывает за своей ложью:       - И ты хочешь позволить мне смотреть твои воспоминания? Ты, кто таится за этой своей маской Скорби и радости и скрывает за ней истинный облик и истинные возможности?       Его недоверие казалось почти реальным, почти существующим, оно накрывало их ледяными волнами, и окутывало призрачным снегом, и разделяло их, как разделяло всегда, как бы они не делили близость, и постельные утехи, и это неверное, недостойное подобие связи, что соединяет тех, кто принадлежит один другому.       - В этих воспоминаниях нет ничего такого, что я не мог бы показать тебе, - тон Цзюнь У звучал непроницаемо, холодно, так, как если бы он представлял, что у него получится скрыть, и что он может высветить для Ши Уду, чтобы показать свое прошлое и свои фразы, для тех, с кем он говорил за это время, и с кем не говорил. И что ему принадлежало.       И, произнеся это, Цзюнь У потянул Ши Уду к себе, притиснул его к себе, так же грубовато и несдержанно, как он делал это всегда, как он делал это, когда хотел получить свое удовольствие – и его возможность не подаваться, не подчиняться и не принадлежать тому, кому он вынужден был принадлежать. Но на этот раз Цзюнь У не стал опрокидывать его на пол и наваливаться сверху, не стал заставлять опуститься возле себя на колени, не стал принуждать и заставлять – оттолкнул от себя так же стремительно, как и притиснул, и притиснул Ши Уду к стене, так, как притискивал до этого, когда касался темным, призрачным лезвием меча оковы на горле Ши Уду.       У них под ногами рассыпались обломки золота и редких, дорогих украшений главного зала, и упавший, вымокший шелк занавесей, и неровные обрывки свитков и каких-то бумаг, по которым расплескались чернила и валялись сломанные письменные кисти.       «В этих свитках точно не было ничего важного. Иначе он бы высказал мне со всем своим холодом, как он высказывал, когда ему что-то не нравилось или казалось недостойным», - мысленная усмешка получилась такой же кривой, такой же недовольной, как и усмешка настоящая, и Ши Уду заставил себя не вспоминать все те моменты, когда Цзюнь У заставлял его подчиняться каким-то своим темным, неправильным развлечениям.       Когда ему казалось, что Ши Уду подчиняется не совсем сразу, и не так, как ему хотелось бы – и он был особенно грубым и жестким с ним. И не только действиями, не только прикосновениями, что оставляли ссадины и неровные, перечеркнутые линии на коже Ши Уду, но и своими фразами, в которых звучал лед, и холод окутанной снегом лавы, и скованная снегом вода, что принадлежала Ши Уду – но отражала и Цзюнь У.       И эти его распоряжения, как если бы Ши Уду был не божеством, не тем, кому принадлежала вода, и золотые слитки, и отсветы монет, что и не подсчитать, а обычным помощником, ничего не стоящим и никому не подходящим. И эти распоряжения, эти фразы, и этот закрытый снегом лед задевали Ши Уду ничуть не меньше, чем задевали его грубые прикосновения, и несдержанная близость, и то, как Цзюнь У делил с ним постельные утехи в те моменты, когда их могли застать и услышать, и придумать все то, что скрывалось в чужих слухах.       Ладони Цзюнь У легли на серебристый металл его оковы – снова, как много раз до этого, но их прикосновения чувствовались какими-то другими, и были какими-то другими, и Ши Уду застыл, настороженный и недовольный, не понимая, что хочет от него Цзюнь У, и как эти прикосновения могут показать его воспоминания.       - Эти воспоминания – с того момента, как мы вернулись в Небесные чертоги. Точнее, я вернулся с тобой, пусть ты этого и не помнишь, - в его тоне Ши Уду казалась насмешка, но, наверно, это ей не было, поскольку темные глаза Цзюнь У были пронизаны такой странной, такой ему не подходящей серьезностью, и в этом его движении, и в этой его фразе слышались отзвуки чего-то давнего, чего-то тайного, чего-то запретного, чего-то такого, что Ши Уду не понимал и не догадывался. И не должен был понимать.       И перед ним высветилось все то, что казалось ему невозможным – но оказалось реальным, но существовало. И черты прошлого, выцветающие и блеклые, окружили и окутали их, словно это была иллюзия, одновременно существующая и не существующая. И прошлое опускалось на них, словно призрачные тени, которых невозможно коснуться, но сквозь которые высвечиваются давние тайны и невысказанные запреты.       И, словно в реальности, Ши Уду смотрел, как с недовольным шелестом распахивается дверь в комнату Цзюнь У – ту самую комнату, куда Цзюнь У принес его – и к нему подбегает Цинсюань – растрепанный, растерянный, с рассыпавшейся прической и неровно застегнутыми одеждами, как если бы он торопился настолько, что совсем не стал ни собирать пряди в прическу, ни поправлять свои шпильки и заколки, ни долго и с удовольствием выбирать, какие одежды надеть, и какие украшения использовать.       - Что произошло? Что с ним?! – и призрачный, несуществующий Цинсюань, подался к такому же призрачному, несуществующему Ши Уду из воспоминаний Цзюнь У, и в его тоне было столько опасений, столько беспокойства и столько тревоги, что Ши Уду, пусть и знал, что это все не реальность, что это то, чего нельзя ни коснуться, ни получить себе, ни позволить себе, потянулся к этому несуществующему Цинсюаню и провел ладонью по его растрепавшимся прядям, и поправил их, как если бы Цинсюань мог это чувствовать, и мог это воспринимать и поддаваться.       Призрачный Цзюнь У говорил что-то о темных демонах, и о призрачных драконах с зеленоватыми отсветами во взгляде, и о костяных рыбах, чьи колкие плавники острее, чем лезвие меча, и жестче, чем сталь, и о сражении Ши Уду с Хэ Сюанем – и эта ложь расцвечивалась правдивее, чем правда, и эти фразы звучали так, как должны были звучать, и сказанное окутывалось догадками и намеками – но Ши Уду не слушал его.       Он смотрел на Цинсюаня, и только на Цинсюаня – и понимал, насколько он скучал по нему, насколько он хотел коснуться его, услышать его, сказать что-то незначительное – и получить в ответ эту улыбку и этот смех. И как долго они не встречались, и он не представлял, и не догадывался, когда они смогут встретиться, и когда они смогут говорить, как раньше, и как когда-то давно.       И только мысль о том, что это все – иллюзия, это все – воспоминания, это все – не реальность – удерживало его от того, чтобы позволить себе эти прикосновения, и эти фразы, и эти не важные – важные – мелочи, что им принадлежали.