Лед над водой и глубже

      Он заставил, каким-то невероятным путем все же заставил себя слушать, что говорит призрачный Цинсюань, и что отвечает ему призрачный Цзюнь У – а не касаться прядей Цинсюаня, поправлять их, собирая в прическу. Как когда-то давно, так давно, что это стало казаться не прошлым, а чем-то не-реальным, не-существующим – когда они были обычными людьми, и он собирал пряди Цинсюаня в простую, ничем не примечательную прическу, но Цинсюань так этому радовался, как если бы получил все богатства Небесных чертогов, все золотые монеты, и все добродетели.       Заставил себя воспринимать сказанное, все эти фразы, окутанные тревогой и беспокойством, торопливые и искренние – а не поправлять сбившиеся рукава одежд. Тоже, как когда-то давно, когда, перед тем, как уйти на свои бесконечные тренировки, он поправлял простые, неприметные одежды Цинсюаня – и говорил ему о том, что, пусть они и находятся в такой глуши, в поселке, что затерялся среди всех этих гор и холмов, но он должен помнить о манерах, и следовать правилам приличия.       Заставил себя вслушиваться, не говорит ли кто-то из них про заклинание смены судеб, и все эти давние тайны, и запретные свитки – а не обнять Цинсюаня так, как ему хотелось. И как он всегда его обнимал, возвращаясь со своих тренировок – и темнота вокруг них отсвечивала золотом масляных ламп, и тени отступали, и никто из них никогда не подумал бы, что они могут поссориться настолько сильно, что перестанут разговаривать, и перестанут жить в одном доме, и перестанут быть теми, кем всегда были.       Но они говорили о чем угодно, обо всем, о демонах, и духовных силах, и чужих территориях – но только не о том, о чем, как был уверен Ши Уду, Цзюнь У рассказал Цинсюаню.       Ни одной фразы.       Ни одного намека.       Ни одной догадки.       Ничего не было сказано – и ничего из того, что заставило бы Цинсюаня вернуться в мир обычных людей, и отказываться, с таким льдом и темнотой в тоне возвращаться в Небесные чертоги.       Воспоминания выцвели и поблекли – и Ши Уду только какой-то невероятностью удержал себя от того, чтобы снова коснуться призрачного Цинсюаня, чтобы хоть на какой-то несуществующий момент снова почувствовать его вместе с собой, так, как он привык, и так, как он всегда хотел.       Черты изменились, рассыпались вокруг них брызгами лавы и золотистыми отсветами – и следующим воспоминанием стал Цзюнь У, тренирующийся со своим темным мечом.       Он был совсем один – и вокруг него словно разлетались брызги лавы, и отсветы несуществующего огня, по колкой, темной стали его меча вспыхивали и опадали золотистые искры, и Ши Уду никак не мог разобрать, эти искры отражаются от того, что вокруг, или принадлежат этой стали и этому мечу.       И Ши Уду, приглядевшись, узнал эту комнату во дворце Цзюнь У, что была похожа на какие-то древние дома, в которых Ши Уду никогда не был, но которые встречались древних, выцветших свитках и полузабытых сказаниях.       Вид у него был мрачный, словно обеспокоенный чем-то и, пусть Ши Уду и догадывался, что вряд ли в этой комнате появится Цинсюань, но чувствовал какое-то невысказанное неудовольствие, что в этом воспоминании не было Цинсюаня – и Цзюнь У не мог ничего ему сказать, и только отсветы на его мече казались насмешливым ответом на все сомнения и опасения Ши Уду.       Но смысл этого воспоминания и таился в том, что в этой комнате Цинсюань никак не оказался бы – и Цзюнь У не мог бы рассказать ему о выцветшем свитке, пересечении неровных надписей, и поблекших иероглифов, что позволили получить то, что не могло бы получить ни божество, ни демоны, ни обычный человек. Только тот, кто готов был заплатить эту цену.       И Ши Уду ее заплатил.       И воспоминания снова сменились – и главный зал, в котором находились они, смешался с главным залом из воспоминаний. И рассыпавшиеся на обломки золотистые украшения, и вымокшие шелковые занавеси, и разломанное золото отделки оказалось на своем месте, и волны, принадлежащие Ши Уду, не затапливали их, и не отбрасывали Цзюнь У к стене, притискивая, не позволяя высвободиться, заставляя его подчиняться волнам Ши Уду, как Ши Уду всегда подчинялся его грубости и жесткости, и серебристому металлу оковы, и темной стали меча, и всему тому, что Цзюнь У хотел, чтобы он подчинялся.       Но Цзюнь У из воспоминаний совсем не был похож на того Цзюнь У, чьи одежды вымокли и помялись, и чей меч отсвечивал темнотой, и чья насмешка, смешанная с удивлением, казалась почти реальной, почти существующей.       Цзюнь У из воспоминаний выглядел, как и всегда, величественно и безупречно, так, что и не догадаешься, и не представишь, что его лицо может скрывать маска скорби радости, что его темные пряди таят одну седую, что его одежды просты и неприметны, и на них нет ни украшений, ни золота, ни искусной отделки. Этот Цзюнь У смотрел холодно, непроницаемо – и фразы его тоже были холодными, жесткими, такими, как он произносил, когда говорил с другими божествами, и когда отдавал распоряжения своим помощникам, и когда приказывал Небесным чертогам то, что мог приказывать только тот, кто занимает такое высокое место, словно воплощение его собственного трона.       Боги Войны, что собрались в призрачном главном зале, слушали Цзюнь У, и их выражения лиц казались нахмуренными и мрачными, и Ши Уду, прислушавшись, догадался, что это за время – этот главный зал принадлежал тому времени, когда он распахнул его двери, и выглядел так, что Цзюнь У сразу догадался отослать Богов Войны, и ничего не спрашивать, и не позволять кому-то предположить, что они займутся чем-то, отличающимся от их обычных постельных утех, и что отослать Богов Войны Цзюнь У может только для этого.       Ши Уду вслушался – и с недоумением понял, что говорили они не про Небесные чертоги, не про мелких духов и не про призрачные огоньки, а про демонов, и демонов высших, обладающих древними духовными силами, и в чем-то равных божествам.       - Демоны в своих владениях всегда сильнее, чем за их пределами, а духовные силы божеств, наоборот, выцветают и блекнут, если оказаться в таких владениях.       - Можно ли добраться до демона, скрывшего свои владения иллюзией? Никто из нас такого не делал, но, если духовные силы демона выше, чем духовные силы божества, то такое, скорее всего, невозможно.       - Или возможно, но придется использовать свитки, заклинания и печати, а не оружие. Оружием такое не решить.       Кому, как не Богам Войны, было понимать про демонов, и говорить про демонов, и догадываться даже о том, о чем никогда не догадаются другие божества.       И, похоже было, что, разговаривая с Богами Войны, спрашивая их, с этим льдом в тоне, и этим золотом, окутанным величием, Цзюнь У пытался понять, может ли он как-то добраться до Хэ Сюаня, что скрыл свои владениями иллюзиями, темнотой, и тенями, и волны моря, окутанного проклятием, накатывали на пустой, не-существующий берег, и костяные драконы таились где-то на самом дне, и призрачные рыбы отсвечивали блеклым серебром, как воспоминание о том, что когда-то они ловили лучи солнца, и их плавники состояли не из колких, изогнутых костей, а из серебристых частей.       Но ни одной фразы, ничего не было сказано про Цинсюаня, и про заклинание смены судеб, и про то, цена за что оказалась для Ши Уду такой высокой, что он не догадывался, и представить такое не мог, когда набрасывал запретные линии этого заклинания.       И, пусть Ши Уду и знал дальнейшее – и был уверен, что больше воспоминаний не будет, и Цзюнь У и в самом деле ничего не говорил Цинсюаню, и Цинсюань узнал об этой давней темноте как-то еще, от кого-то, кто насмешливо таился в тенях, и кто говорил то, что не должен был говорить.       Но воспоминания исказились и изменились – и Ши Уду понял, почувствовал как-то, что он не должен был смотреть это воспоминание, что оно ему не принадлежало, и не должно было принадлежать, и это было не то, что они делили, то, что их связывало, и то, что они воспринимали, как эти их смешанные ауры, и духовные силы, и эмоции.       Огненные реки лавы вздымались и накатывали жаркими волнами, и золотистые отсветы на скалах казались искаженными, призрачными огоньками, и огненные брызги рассыпались в стороны, и везде, и так, что, казалось, они находятся среди моря, окутанного огнем, и золотом, и этими отсветами, что вспыхивали и гасли, словно не хотели откидывать темноту.       Мост под ногами Цзюнь У рассыпался обломками, разваливался камнями, казался одновременно существующим и не-существующим. Его меч – темнота и золотистые искры – был бесполезен, и не нужен, и для того, кто привык рассчитывать на оружие, кто привык чувствовать сталь рукояти и отсветы клинка, кто привык использовать искусство сражений – это было колкой насмешкой от осыпающихся скал, и огненной лавы, и этого неверного, призрачного пути, что вел его в Небесные чертоги.       То, что это Тунлу, проклятая гора, что принадлежит демонам, и духам, и низшим существам, Ши Уду как-то понял, как-то почувствовал по этой темноте, что казалась не принадлежавшей ни Небесным чертогам, ни городам демонов, ни миру обычных людей.       Но вот то, что он никак не понимал, и не догадывался, и его эмоции были недоумением, и недоверием, и не заданными вопросами, так это то, зачем Цзюнь У в этом воспоминании прижимал его к себе так осторожно, так скрыто, как он никогда не касался его в реальности, и вся эта грубость, и вся эта жесткость, и все эти синяки, и ссадины, и неровные линии превратились вот в эту невысказанную осторожность.       И, когда проклятый мост почти обрушился под ногами Цзюнь У, почти рассыпался на огненные обломки, и камни, что казались такими же жаркими, как и лава, как и огненные отсветы, как и поднимающийся пар – он закрыл Ши Уду собой от этих огненных брызг, и темноты, и рушащегося моста.       И это было так нереально, так странно, так неправильно, что Ши Уду молчал, и не говорил ничего, пусть у него и были не заданные вопросы, и невысказанное недоумение, и все то, что он привык скрывать.