Глава 83
11 декабря 2024 г., 22:13
- Ты убедился, что я ничего не говорил Цинсюаню? – голос Цзюнь У звучал насмешливо, так, как если бы он слишком ярко, слишком отчетливо понимал все опасения и тревоги Ши Уду – и это казалось ему чем-то неправильным и глупым. Как если бы он знал правду – но для Ши Уду эта правда казалась искусной ложью, умело вплетенной в ту связь, что соединяла их, и что была такой неправильной и такой прочной, что и не избавишься, как бы этого ни хотел.
Воспоминание рассыпалось сотнями огненных брызг, и отсветами лавы, и золотом, что оседало на их прядях, и их одеждах – и казалось таким реальным, таким настоящим, пусть и никогда не существовало в этой действительности, что окутывала их, словно давно закончившийся сон, что никак не мог быть настоящим. Темные, хмурые скалы рассыпались обломками, разлетелись, осыпаясь камнями – и мост рухнул, но не в этой реальности, где Цзюнь У притискивал к себе Ши Уду – так крепко, так бережно – и закрывал его от этих брызг лавы, и всполохов огня, и еще чего-то такого, у чего не было названия.
Или было, но Ши Уду предпочитал не называть для себя такие вещи, поскольку все равно не угадал бы настоящие мотивы, и то, что за эмоции отражались на таком непроницаемом и таком настороженном лице Цзюнь У из воспоминаний.
Он не был уверен, не мог ли Цзюнь У как-то подделать эти воспоминания, как-то сделать эту ложь такой похожей на правду, что невозможно было представить, в каком моменте эта призрачная правда выцветает и блекнет, и заменяет собой то, что скрывают их давние тайны, и то, что они делят только для себя.
Но какое-то странное, невысказанное чувство подсказывало ему, что Цзюнь У не мог подделать эти воспоминания – что та связь, что соединяла их сквозь проклятую окову, не позволила бы ему исказить и изменить воспоминания. Что их ауры, и их духовные силы, и та темнота, что они делили – не только заставляла его подчиняться – то, чего он так не хотел, то, что его так сковывало, и то, что он откинул бы, если бы ему досталась такая возможность - оказалось не только тем, что его удерживало на этой грани, но и тем, что позволяло узнавать правду, и отличать ее от лжи, как если бы Ши Уду догадывался о всех этих разговорах, и беспокойстве Цинсюаня, и этих волнах лавы, и огня, и золота без того, чтобы смотреть на это в воспоминаниях Цзюнь У.
Ши Уду чувствовал холод металла на своем горле, и его серебро, и то, как отсветы падали на окову, словно отражали его неуверенность. И аура Цзюнь У смешивалась с его аурой, и он никак не мог почувствовать, где его эмоции, а где другие, где его волны, холодные, призрачные – и где лед, что сковывает их так, как ничто другое не способно сковать, и засыпает их снегом, и отсвечивает серебром инея.
- Убедился, - Ши Уду усмехнулся, как и Цзюнь У, повторяя сказанное им, следуя сказанному им, и не позволяя своим сомнениям захлестывать его, как волны неспокойного моря захлестывают берег при шторме.
Он не сомневался в этой связи, этом ледяном, серебристом металле и этих воспоминаниях, что были не его, но казались такими, как если бы он и сам такое чувствовал. И он догадывался о той правде, о которой тоже словно услышал не из сказанного Цзюнь У, а как если бы это были и его воспоминания.
Но кто тогда мог сказать Цинсюаню?
Ши Уду хмурился в недоумении, закусывал губу – но больше этого вопроса, больше того, что ему никак не поддавалось, и того, что было скрыто в тенях, он не понимал, зачем Цзюнь У нес его так – так, словно он составлял что-то важное, что-то близкое, что-то такое, что невозможно разделить с тем, с кем ты не хочешь такое разделить.
И какими же неправильными, темными, искаженными были эмоции Цзюнь У к нему, если он одновременно оставлял на нем такие неровные ссадины, и блекнущие в темноту синяки, и все те порезы, что приходилось скрывать от других – и нес вот так – так неправильно – закрывая собой от брызг лавы, и рушащегося моста, и рассыпающихся обломков камней и скал.
И что Цзюнь У, как казалось, и сам не мог разобраться во всей этой темноте, и эмоциях, и том, что не имело названия, но так напоминало эти огненные брызги, и отсветы лавы, и ярко вспыхивающие, опасные огни.
* * *
Дворец Цзюнь У, и разговор с ним, и все сказанное – такое странное, такое неправильное, и все эти воспоминания – остались позади, но Ши Уду никак не мог откинуть всю эту тревогу. Он не догадывался, кто мог рассказать Цинсюаню о давних тайнах, и запретном свитке, и о том, как линии заклинания вспыхивают и опасно высвечиваются под действием духовной силы. То, что это рассказал Цзюнь У, казалось таким возможным, таким подходящим – таким, что ни о чем другом Ши Уду и не задумывался, и не допускал мысли, что это мог сделать кто-то другой. Кто-то, о ком он почему-то ничего не знал – зато это божество? демон? обычный человек? – знал о нем столько, что мог откинуть его тайны, и позволить им достаться тому, от кого Ши Уду скрывал их особенно осторожно. Он так погрузился в свои безрадостные мысли, так тонул в них, что, подняв взгляд, застыл и едва удержал себя от того, чтобы не отшатнуться, чтобы не позволить эмоциям высветить свое непроницаемое выражение, и поддаться тому, что сразу окутало его. Хэ Сюань стоял и смотрел на него. Как если бы между ними не произошло ничего важного. Как если бы он продолжал притворяться Повелителем Земли в Небесных чертогах. И не было ни искаженной проклятием воды, ни волн, что накатывали на берег и шелестели, тихо и недовольно, ни костяных драконов, чьи острые кости пронзали насквозь, и затапливали этим своим ядом, призрачным и опасным. Ши Уду, словно оказавшись в ледяной воде, словно поддавшись этому холоду и этим острым лезвиям, потянулся к мечу. К несуществующему мечу, что когда-то подарил ему Цзюнь У, мечу, что был предназначен для водных демонов, и для всех тех существ, чьей сущностью была вода, и чьи ауры отзывались на эту серебристую, рассыпающую призрачные искры сталь. И усмехнулся – криво, недовольно – поняв, что этот меч остался на коврах в комнате Цзюнь У, упал в этот шелк, и это золото, и в эти россыпи драгоценных камней, и украшений, и всего того богатства, которым обладал Цзюнь У. Упал – и перестал принадлежать ему, и Ши Уду ничуть не сомневался в своем решении и не жалел о нем, но сталь этого меча – такая ледяная, такая похожая на воду, и волны, и штормовое море – притягивала его и нравилась ему на каком-то совсем невысказанном, почти не уловимом восприятии. И он, утонув в своих мыслях, словно забыл, что сам вернул этот меч, и сам поступил бы так же еще то множество раз, которое было бы нужно. И только через несколько бесконечно долгих, неправильных мгновений, он понял, что Хэ Сюань никак не может быть в Небесных чертогах. Что Небесные чертоги закрыты для него, и что никто не позволил бы ему не то, что оказаться на улицах, но и приблизиться к этим закрытым для него владениям. И что это может быть кто-то – кто угодно – но не Хэ Сюань, с его проклятыми волнами, и костяными рыбами, и водными демонами, что похожи на призрачные огоньки, но намного темнее и намного опаснее. Лопата полумесяца – опасная, умело выкованная, древняя – сверкнула золотом, поймала лучи солнца, рассыпая огненные отсветы – и Ши Уду понял, и догадался, и все то, что казалось ему таким неправильным, таким искаженным, получило яркие черты, и все то, что могло быть реальностью, и теми возможностями, о которых он не догадывался, пусть и должен был следовать им, а не своим скрытым опасениям – и представлять Хэ Сюаня, где он не мог и не должен быть. Ши Уду вгляделся в его лицо – лицо Повелителя Земли – худое, поблекшее. Он казался уставшим, таким, как если бы все эти годы, и все эти оковы, и его отобранная возможность быть божеством, отражались в его выражении, пусть ему и удалось оказаться в Небесных чертогах, и вернуть себе то, что было его, и что он должен был получить многие годы назад. И сам он казался худым, таким худым, что и представить было сложно, доставалась ли ему какая-то еда, и какие – самые простые, самые безыскусные блюда – или Хэ Сюань решил, что достаточно и того, что Повелитель Земли божество, и ничего, как еда, или напитки, или какие-то неважные детали обыденности, ему не нужно. «Столько бесчисленных лет у Хэ Сюаня никого не порадуют», - Ши Уду мысленно криво усмехнулся, представляя, сколько, должно быть, ярости, неприязни и злости чувствует настоящий Повелитель Земли, а не тот мнимый, кто притворялся им столько лет, и так умело использовал то, что к нему никак не относилось, и не должно было относиться. Но глаза у Повелителя Земли были яркие, чуть насмешливые, в них сквозило такое же золото, как у Хэ Сюаня, но это золото было темнее, скрытнее, как если бы на это золото отсвечивали приглушенные лучи солнца. И его ошибка была такой понятной – но в следующее мгновение Ши Уду уловил странный, пронизанный недовольством возглас, что относился к Повелителю Земли – и недоуменно обернулся, пытаясь понять, кто и чем так рассержен.
