Лед над водой и глубже

      Фраза Лин Вэнь про Хэ Сюаня отражалась в золотистых отсветах свечей, что падали неровными линиями на столы, пол, занавеси, таилась в сероватых, призрачных тенях, что собирались по сторонам, шелестела осыпающимся серебром инея. В этой фразе не звучало ничего особенного, но Ши Уду на какое-то мгновение – почти не в реальности почти не существующее – представил этот момент.       Ядовитая усмешка Хэ Сюаня.       Растерянность Цинсюаня.       Темнота и тени чертога, что скрывал призрачные огоньки, и мелких демонов, и все давние тайны Хэ Сюаня.       И это было бы возможно, это могло бы быть тем, что показало бы во всей своей неприглядности, кто рассказал Цинсюаню то, что так давно и так невысказанно скрывал Ши Уду, то, что обошлось ему в такую цену, о которой он не догадывался, и которую ему пришлось платить.       Такой простой, такой показывающий правду, что не отличить от лжи, путь.       - Хэ Сюань не мог ничего рассказать Цисюаню, - усмешка получилась кривой такой, какой она получалась всегда, если ему приходилось говорить про Хэ Сюаня, касаться чего-то, связанного с Хэ Сюанем, и чувствовать эти проклятые иероглифы его имени, что складывались в сказанное и фразы. – Его проклятый остров закрыт иллюзией, - ледяные волны, и острые обломки скал, что рассыпаются, закрывая собой правду, и затхлая темнота воды, что так не похожа на его волны – но принадлежит той же стихии и той же сущности. – И разбить эту иллюзию не сможет никто - ни Повелители Стихий, ни Боги Войны, ни Цзюнь У. Поскольку это владения Хэ Сюаня, и только сам Хэ Сюань может снять эту иллюзию.       Пэй Мин недовольно хмыкнул, услышав про Богов Войны – он не относился к ним в этом моменте, и Небесные чертоги оставались закрытыми для него, но как он выполнял все те обращения, что касались демонов, и все те задания, что серебро стали его меча рассыпало собой темноту, так и продолжал воспринимать это, как свою обязанность, и то, что ему принадлежит.       - Я бы попробовал. Демоны, как бы высоко они не поднялись, и какой бы силой ни обладали, всегда остаются в своей темноте, и тенях, и их ауры – только блеклые отсветы ауры каждого божества, - в голосе Пэй Мина звучало презрение и неприязнь, не та обжигающая ярость, что окутывала его в сражениях, но то, что он высказывал к кому-то, кто не был достоин ничего.       Когда он говорил про Цзюнь У, в его голосе слышался тот же лед, и то же презрение.       - Ты точно попробовал бы, - Ши Уду усмехнулся, и усмешка получилась не такой кривой, как до этого, но и никаких отсветов радости в ней не было. – Но Цинсюань не стал бы. Или стал бы, но что может сделать ветер, что ему не принадлежит, с аурой Непревзойденного, - ему не нравилось, как это звучало, не нравилось, что он сам говорил о том, что принадлежало Заклинанию смены судеб, и давним тайнам, и тому прошлому, что никогда не перестанет шептать о своей темноте, но это было правдой, и было бы неправильно говорить о таком важном – и поддаваться той лжи, которой он не хотел поддаваться.       - Наверно, ты чего-то не знаешь про их общение, - Лин Вэнь нахмурилась, как если бы пыталась догадаться о чем-то скрытом, чем-то важном, чем-то таком, что скрывалось за беспечностью ветра и весельем Цинсюаня.       И Ши Уду хотел возразить, хотел начать спорить, хотел говорить о том, что никакая связь и никакая близость не заставили бы Хэ Сюаня откинуть иллюзии, и позволить Цинсюаню оказаться на его острове – самонадеянно. И опасно. И недостойно.       Цинсюань не смог бы сломать иллюзию, но сразиться с таким сбродом, как Хэ Сюань, мог бы.       И стал бы.       Точно стал бы.       Если бы Хэ Сюань – по какой-то невероятной причине – откинул бы иллюзию с острова.       Но он не успел ничего сказать, не успел начать спорить с Лин Вэнь и не соглашаться с Пэй Мином – в трактир пришел тот, кого он и ждал, кого он и хотел встретить, и с кем не виделся недавно, но чувствовал так, как если бы прошли бесчисленные годы, и он успел бы начать скучать так, как никогда раньше не скучал.       Цинсюань.       Проклятый Хэ Сюань, и его темные, ледяные волны, и его призрачные иллюзии – все это показалось таким неважным, таким далеким и таким выцветшим, когда Ши Уду увидел Цинсюаня, что устроился далеко от них, ближе к золотистым отсветам очага, к рассыпающимся брызгам огня и неровному теплу.       Он не казался недовольным – немного уставшим, немного отвлеченным, немного неуверенным, но не недовольным.       Он не заметил их – не заметил такого напряженного, такого ожидающего взгляда Ши Уду. Не заметил аккуратно отставленной в сторону чаши Лин Вэнь – золотистые отсветы влажности на фарфоре собрались в мелкие брызги и рассыпались, почти нереально, почти несуществующе. Не заметил яростно сверкнувшего холодным серебром меча Пэй Мина, что он принес собой, пусть и не проводил в тренировках столько времени, сколько стоило бы. Наверно, вообще не проводил, пусть по мечу и казалось, что его интересовали не только красавицы мира обычных людей, редкие, сложные блюда и непристойные развлечения.       Не заметил – может, потому, что они устроились дальше от шумных разговоров, и рассыпающегося золотом монет по столу смеха, и жаркого огня очага, что поднимался паром, и оседал теплом.       Не заметил – может, потому, что казался уставшим, и погруженным в мысли о чем-то своем, чем-то таком, о чем он никогда не задумывался в Небесных чертогах, и никогда не должен был задумываться, когда был божеством.       Не заметил – может, потому, что не хотел бы встретить Ши Уду в этом полузабытом поселке, в этом давнем трактире, среди своих действий, как заклинателя, а не как кого-то другого.       Это предположение не нравилось Ши Уду настолько, что он предпочел смотреть, и воспринимать, и полностью сосредоточиться на тех редких мгновениях, что доставались ему для – такого странного, такого непривычного – общения с Цинсюанем.       Которое и общением можно было назвать, только если других способов и совсем не оставалось.       То, что заказал Цинсюань, не отличалось чем-то таким, что могло показаться необычным, наоборот – обычный рис с мясом, не такой искусно приготовленный, как на праздниках в Небесных чертогах, но неплохой, и его аромат не казался затхлым или неприятным. И вино – немного, совсем не так, как он заказывал, когда они обычными людьми оставались в этом поселке, и этот трактир был тем, где найти Цинсюаня было быстрее всего, но не сказать, что это радовало Ши Уду. Но это вино было простым, но терпким, и его аромат словно отражал золото лучей солнца на поспевающих фруктах, и то, как их вкус казался сахаром, смешанным с чем-то теплым и пряным.       - Поэтому ты и выбрал этот поселок. И этот трактир, - в голосе Лин Вэнь не звучало какого-то особенного удивления, как если бы она догадывалась о таком, но хотела убедиться, что все эти бесчисленные свитки не заставляют ее во всем искать какой-то другой, тайный смысл.       - Ты мог бы просто сказать. А то я начал считать, что мы так давно не встречались, что твои вкусы изменились настолько, что ты выбираешь скромную простоту, а не искусное богатство, - Пэй Мин усмехнулся, и в его голосе тоже не звучало ничего такого, что заставило бы Ши Уду извиняться перед ними, пытаться сказать об этом так, чтобы они не решили, что они их просто использует. И что хочет встречи только с Цинсюанем, но не с ними.       - Я скажу, - заставил он себя произнести – ему не хотелось, чтобы те немногие люди, кому он мог доверять, считали, что их доверие, и их связь, и все то, что им принадлежало – ложь.       Работник трактира, что принес заказанные блюда Цинсюаню, вернулся к нему, и почему-то начал благодарить – долго, подробно, показывая резкими, неровными движениями что-то такое, что, как догадался Ши Уду, относилось к работе Цинсюаня заклинателем в этом поселке. Как если бы он показывал, как на него напали демоны, или как его остановили призрачные огоньки, или как водные духи не позволяли ему пройти – и Цинсюань справился с этим настолько просто, что это показалось обычному человеку чем-то впечатляющим. И его благодарность казалась ему не такой, какой заслуживал заклинатель, что обладал духовной силой, что так близко стояла рядом с силой божеств.       Цинсюань при этом не казался каким-то совсем самодовольным, или уверенным в своей ауре – наоборот, он долго отказывался от этих благодарностей, пусть и Ши Уду заметил скрываемое удовольствие, что отражалось во взгляде зеленых глаз, и таилось в чуть заметной, почти не существующей улыбке, что позволил себе Цинсюань, слушая, как ярко и подробно ему рассказывают о сделанном им же, и о том, что он и так хотел бы делать, вместо того, чтобы принадлежать Небесным чертогам.       К Цинсюаню подходили и другие люди – кто-то хотел заплатить за его работу заклинателем больше, чем заплатил – и Цинсюань отказывался по-настоящему, не так, как раньше отказывался от похвалы. И возвращал звенящие, золотистые монеты тому, кому они принадлежали. И говорил о том, что его работа заклинателем не требует, чтобы ему отдавали больше, чем он сказал. И не стоит чувствовать себя перед ним в долгу.       Кто-то просто разговаривал, рассказывая какие-то новости в поселке, и шутки, и всякие смешные истории – и Цинсюань смеялся – так искренне, и так по-настоящему, что Ши Уду не мог решить, он тоже этому рад, или его задевает это, и задевает так ярко, так сильно, что он не может сказать об этом даже самому себе, даже мысленно.       Кто-то спрашивал о каких-то мелочах – и Цинсюань отвечал, ничего не скрывая, не пытаясь оттолкнуть, откинуть, молчать и обжечь яростью во взгляде и льдом в фразах.       То, что когда-то принадлежало Ши Уду – и в эти моменты доставалось другим, но не ему.