Лед над водой и глубже

      И Ши Уду смотрел и смотрел на Цинсюаня – на его пряди, собранные простыми заколками в немного растрепавшийся хвост, на его одежды, что не были похожи на одежды божества, но и на одежды обычных людей в этом поселке тоже не были похожи, на его улыбку – яркую, настоящую, такую, что Ши Уду совсем забыл, когда эта улыбка зажигалась для него, и когда они делили свою повседневность.       Слушал и слушал - его смех – теплый ветер, что шелестит листьями ив, его фразы – обыденные, неприметные, но с тем теплом, которое всегда так заставляло Ши Уду хотеть защитить, и толкало его в темноту и тени, и шептало ему на ухо о древних артефактах, и запретных свитках, и заклинаниях, что лучше бы ему было не понимать.       Вглядывался и вглядывался в этот облик – одновременно знакомый, близкий, привычный, и отличающийся так же неуловимо, как отличается вода сонных, окутанных дымкой озер, от воды озер на самых ярких лучах солнца, и как ледяное серебро тех озер отличается от теплого золота этих.       И то, что он чувствовал, казалось ему таким неверным, таким недостойным. Он должен был чувствовать радость, что Цинсюань стал заклинателем, что у него - если слушать всех этих людей в трактире, их благодарности и их комплименты – неплохо идут сражения с низшими демонами, и неприкаянными духами, и призрачными существами, что таятся среди закрытых пожухлой травой озер и влажных, поросших водной травой обломков камней.       Он должен был чувствовать удовольствие, что Цинсюань разговаривает со всеми этими людьми, и что они, совсем не так, как этот сброд из Небесных чертогов, и в самом деле считают его другом, кем-то таким, к кому можно обратиться, и кто не станет брать за свои услуги заклинателя столько золотых монет, что и во всем поселке не найти, пусть и соберут все, что у них есть.       Он должен был чувствовать расслабленность, что Цинсюань казался довольным, и ему подходило то, что он выбрал своим занятием. И подходило, наверно, больше, чем быть обычным человеком в далеком, всеми забытом поселке, или божеством среди лживого золота и мнимого величия Небесных чертогов.       Но ничего такого Ши Уду не чувствовал. И его эмоции совсем не были похожи на волны моря под рассыпающимся золотом лучей солнца. Наоборот, они больше были похожи на призрачный шторм, и ледяные волны, и растревоженное море.       Он догадывался, и не мог не догадываться, что это недостойно того, кому Цинсюань так важен и так близок, но никак не мог заставить выцвести и поблекнуть это темное чувство, что Цинсюаню нравится и без него.       Что Цинсюаню интересно без него.       Что Цинсюаню лучше без него.       И он хмурился и стискивал в ладонях чашу с чаем так грубо, что Лин Вэнь недоуменно смотрела на него, но ничего не говорила, а Пэй Мин словно пытался решить, отобрать у него этот шелестящий фарфор, или позволит продолжать его стискивать со всеми невысказанными эмоциями.       И он продолжил смотреть. И молчать. И не произносить ничего.       Этого было так мало, это было совсем не то, к чему он привык за этих долгие годы с Цинсюанем, это было выцветшим, поблекшим отражение того, что ему принадлежало, и что ему было важно.       Но это было приятнее, чем совсем не встречаться с Цинсюанем.       И не догадываться, каким путем он идет, и кого встречает на этом пути.       И не чувствовать их связи.       Цинсюань пил, и вино рассыпало золотистые отсветы, и окутывало пряным ароматом, но он не пил бесконечно, так, как привык пить в этом же поселке долгие годы раньше и как он привык пить среди изящного золота и редких блюд Небесных чертогов, и – Ши Уду не был в этом уверен, и сомнения скрывали правду – но и в городах демонов, чьи развлечения темны и непристойны, и вино пахнет искаженно и затхло.       И выпитого оказалось недостаточно, чтобы Цинсюань не заметил его, утонувший в пряной расслабленности и неверном удовольствии.       Цинсюань нахмурился, и помрачнел – и его улыбка погасла, как лучи солнца, что скрываются в штормовом море.       И Ши Уду не мог решить, радоваться ли ему, что Цинсюань не замечал его среди огненных брызг очага, и золотистого тепла, и шелеста влажного пара, или заметил, и это заставляло Ши Уду чувствовать неловкость и недовольство.       И никак об этом не говорить.       Золото монет сердито звякнуло по столу, раскатилось, пусть это и не соответствовало привычной вежливости Цинсюаня и его следованию правилам приличия, что он проявлял в отношении других. И он нахмурился еще больше, так, как мрачнеют низкие тучи, скованные ледяным ветром, и как море отражает их и тоже темнеет, окутываясь тенями, и холодом, и влажностью.       Но потом заставил себя положить монеты аккуратно, поправил их, как поправлял всегда что-то незначительное, неважное для себя – но значимое для других.       И заставил себя улыбнуться хозяину трактира, пусть эта улыбка и получилась не такой яркой и радостной, как раньше, но он сказал что-то забавное – Ши Уду не расслышал фразу, но заметил, как хозяин трактира улыбнулся в ответ и то ли предложил что-то, то ли спросил, но разобрать это с такого расстояния не было возможно.       Но это как-то сразу заставило тех, кто находился рядом, знакомых и – друзей? – как бы глупо это ни звучало, Цинсюаня, тоже начать улыбаться и смеяться, как если бы всего какими-то мгновениями раньше он не бросил монеты на стол таким движением, как если бы представлял в ладонях не золото, а меч, чья сталь, колкая и острая, совсем не подходит для приятных разговоров и пряного вина.       И, что-то пообещав другим – Ши Уду снова не услышал, но по тому мимолетному, приветливому движению ладоней, по шелесту одежд и все той же – одновременно настоящей и не-настоящей улыбке – это было понятно и так – шагнул к двери трактира, и сложно было не догадаться, что он не хочет остаться ни мгновения дольше там, где встретил Ши Уду.       «Цинсюань!» - хотелось ему крикнуть, хотелось позвать, хотелось сказать - что? – Цинсюань не хотел ни разговаривать, ни слушать, ни даже, как стало понятно, находиться рядом с Ши Уду.       И то, что он потянулся за Цинсюанем, что он поднялся из-за стола, чуть не разбив шелестящий фарфор, и безыскусные, ловящие золотистые отсветы очага блюда, и чаши с вином, что заказал себе Пэй Мин, и приглядывался к ним, словно пытался решить, с какой начать, и какой аромат кажется ему более приятным и притягивающим.       - Не нужно, Уду, - он с каким-то неверным, невысказанным удивлением почувствовал, что кто-то – Лин Вэнь – касается его рукава, и изящный, отсвечивающий серебром и синеватыми камнями шелк мнется под ее ладонями, и в ее взгляде сквозит не то беспокойство – за него? – не то такая не подходящая ей досада.       Лин Вэнь всегда скрывала эмоции, и от ее сдержанности и непроницаемости веяло тем же холодом, что и от ледяных волн северного моря Ши Уду, и чувствовать ее эмоции было так странно, так непривычно, что Ши Уду застыл, пытаясь понять, назвал ли он имя Цинсюаня вслух, или для других досталось только молчание, только отсутствующие фразы, только тишина, что казалась окутанной тем же холодом.       - Не стоит торопиться, - произнесла она более уверенно, так, как привыкла разговаривать со всеми этими божествами, что обращались к ней со своими незначительными глупостями, и заваливали свитками, и требовали чего-то такого, что и сами могли бы выполнить, если бы не привыкли только лениться и проводить время в развлечениях. – Он не настроен на то, чтобы поговорить с тобой, чтобы послушать тебя, чтобы эта связь между вами была такой же, как раньше, - Лин Вэнь аккуратным движением отодвинула подальше чашу с чаем, которую чуть не задел Ши Уду в своем резком движении, похожим на колкий снег. – Если ты попытаешься поговорить с ним, то, скорее всего, ничего не добьешься, и ваша ссора станет только серьезнее и неприятнее.       Она чуть коснулась его ладони, то ли пытаясь убрать подальше и другие блюда, и чаши с вином Пэй Мина, и что еще такое, что Ши Уду мог бы заставить рассыпаться на обломки, то ли показывая, что они знают про это проклятое Заклинание смены судеб больше, чем все другие божества, и демоны и обычные люди – и могут догадаться, почему Цинсюань так резок и груб, и почему он так не похож на себя того, к кому так привык Ши Уду.       - Если ты продолжишь так поступать – он может и вовсе решить скрываться, и тогда ты не будешь ничего о нем знать, и не будет ни таких мнимых встреч, ни пусть и чужих, разговоров, ни вероятности что-то изменить, - она отодвинула подальше блюда, но в этом касании чувствовалось и что-то другое, скрытое, что-то такое, что можно получить только от тех людей, связь с которыми сложная и особенная, такая, что ее сложно будет обозначить обычными фразами.       - Дражайшая Цзе права, - Пэй Мин не стал сдерживаться, и снова обнял их обоих, как при встрече, так, с удовольствием и теми эмоциями, что чувствовались яркой радостью и нескрываемым удовольствием. – То, как он себя ведет – это так глупо. Но эти глупости и не позволят ему понять тебя, и то, что выбранное тобой было правильным, каким бы странным ни казалось.       От Пэй Мина исходил аромат терпкого, с приглушенной сладостью вина, и каких-то цветов, что цветут возле сонной воды озер, и пахнут холодом, и влажностью, и колким инеем, и серебристой стали, что скрывала его меч – и Лин Вэнь чуть заметно улыбалась, и эта улыбка касалась и ее всегда серьезных, сероватых глаз, что смотрели с теми же эмоциями, что и у Пэй Мина – и Ши Уду позволил себе утонуть в этом мгновении и потеряться в нем, и оставить его с собой, сколько бы бесчисленных лет ни прошло.       Но в следующее мгновение он застыл, холодно и напряженно, и серебристый металл на его горле стиснул его своим льдом так, как никогда раньше, и он почувствовал, как-то почувствовал, догадался, понял – Тунлу открылась.       И эта проклятая гора означала для него только одно, и только одно его вело.