Глава 88
19 февраля 2025 г., 23:12
То, что чувствовал Ши Уду в это мгновение, когда открылась Тунлу, не получилось бы никак передать, ни в каком поблекшем подобии, тому, кто не чувствовал те же эмоции – словно темнота, пронизанная огненными брызгами лавы, накрыла его всей своей сущностью, сковала тенями, не позволяя ни двинуться с места, ни произнести что-то, пусть и не самое важное и значимое, но сказать, а не молчать так, как будто в этом молчании был собран весь смысл и вся реальность.
Серебро металла стиснуло его горло так, что он только каким-то невероятным усилием удержал себя от того, чтобы не притиснуть ладони к этому проклятому серебру, ни схватиться за него в бесполезной попытке скинуть с себя эту окову, отбросить ее в сторону, не позволять больше касаться себя этим ледяным холодом и колким снегом. Серебро металла превратилось в обжигающе холодный лед, что рассыпается под ладонями и оседает призрачной влажностью, словно это был и совсем не металл, а аура высшего демона, такая же отвратительная для того, что привык считаться божеством.
Его аура – холодные волны северного моря, с золотыми отсветами лучей солнца и осыпающимся инеем – искажалась и выцветала, как если бы больше не принадлежала ему, смешивалась с аурой Цзюнь У, так, как он не хотел, никогда не хотел, но он чувствовал эту ауру и чувствовал, как тонет в этой ауре, что уводит его на самое дно, и не оставляет ему других путей.
Его духовные силы сковал лед – такой лед, что совсем не похож на колкое серебро обычного льда. Такой лед не растаял бы ни под золотистыми лучами солнца, ни под осыпающимся влажностью теплом, ни под огненными отсветами. Такой лед не растает – и это тоже чувствовалось как что-то давно забытое, темное, призрачное, как что-то такое, что никогда не принадлежало Ши Уду – и он никогда и не хотел, чтобы это ему принадлежало.
И Ши Уду понял, как-то так, как никогда не понимал раньше – каким бы ни оказался для него путь в Тунлу, он никогда не сможет остаться тем, кем был когда-то.
Ни обычным человеком.
Ни заклинателем.
Ни божеством.
Он заставил себя отвести ладони от горла, заставил себя сделать вид, что поправляет ворот одежд – изящный, синеватый шелк, измятый под его ладонями. Что перебирает застежки – серебристые цепочки с такими же серебристыми подвесками, что шелестели почти неслышно, почти не в реальности. Что касается драгоценных камней отделки – где синеватое смешивается с призрачно-серым.
Он заставил себя потянуться к чаше с чаем, позабытой на столе – и его ладони при этом почти не дрожали. Почти не показывали все те эмоции, что накрывали его собой настолько, что он и сам не понимал, как ему удалось коснуться мелодично звякнувшего фарфора – и не заставить его разлететься на множество обломков, как ему удалось отпить выцветшее тепло чая – и не опрокинуть его на неприметную отделку стола, как ему удалось сказать что-то на беспокойство в тоне Лин Вэнь – и не сказать все то, что он хотел сказать, что он не мог сказать, что он должен был сказать.
Он чувствовал эту связь с Тунлу. Чувствовал, как темные существа – и самые мелкие, низшие демоны, и призрачные огоньки, и водные духи – стремились к Тунлу, увлеченные той лживой силой, тем мнимым величием, и теми неверными путями, что открывала перед ними эта проклятая гора. Для тех, кто не мог вознестись – но тоже хотел признания, власти, золотых слитков – для всех божеств, и демонов, и обычных людей, все это и только это имело ценность, и составляло большую часть их обычных целей и того, что приносило удовольствие.
Они ничем не отличались от божеств, что так жадно хотели получить то же самое, и хотели обладать тем же самым, и подчинялись тому же самому – и никто бы не отличил в этом моменте одних от других, и никто не смог бы сказать, где среди них божества, где демоны, а где обычные люди.
Поскольку сущность их была одинаковой.
И Тунлу казалась какой-то искаженной, словно отразившейся в затхлой воде возможности вознестись – и обрести все то же самое, но в таком же искаженном варианте.
В нем тоже была эта проклятая аура.
Аура демона.
Аура Непревзойденного.
Аура Цзюнь У.
И эта аура влекла его к Тунлу, заставляла подчиняться Тунлу, заставляла хотеть того же, что все эти никчемные, низшие существа, что не несли в себе ничего похожего на его духовные силы, его оружие и его божественность.
И Ши Уду молчал, заставлял себя молчать, чтобы не говорить то, что говорить не стоило.
Он чувствовал, как затхлые реки Тунлу накатывают ядовитыми волнами на пожухлую траву – и низшие демоны, и водные духи, и призрачные огоньки отшатываются от этих волн, и опасаются этих волн, и держатся от них как можно дальше, поскольку эта призрачная вода способна поглотить их и превратить в нечто не-существующее с такой же вероятностью, как и раскаленная лава этой проклятой горы.
Он чувствовал, как осыпаются камни, разваливаются на мелкие, колкие обломки - и как на них отсвечивает призрачное золото огненных брызг лавы, и мост, давний, полузабытый, почти не-реальный мост, что вел из Тунлу в Небесные чертоги, разваливается сильнее, больше, под этим огненным золотом.
Он чувствовал странное, искаженное смешение ярости, и ненависти, и страха – и жадности. Той жадности, что закрывала собой все, и любые опасения выцветали, словно поблекшие волны моря, под осыпающимся серебром инея – и все эти демоны, и духи, и темные существа хотели этой власти настолько, что позволяли этой беспредельной жадности взять над собой верх, и стать своей сущностью и своим путем.
И Ши Уду заставил, каким-то невероятным образом смог заставить себя не слушать эти эмоции – и не представлять все то, что рассыпало перед ним Тунлу с его лживым золотом и мнимым величием.
Заставил себя не прислушиваться к этой проклятой горе, что манила лживыми обещаниями и неверными возможностями.
Заставил себя не касаться серебра металла, что стискивал его горло с такой яростью, как если бы хотел заставить Ши Уду подчиняться, заставить отправиться в Тунлу в это же мгновение, заставить его больше никогда не быть собой.
Заставил себя смотреть на Пэй Мина, и на Лин Вэнь, а не на эти призрачные отсветы лавы и выцветшую от бесчисленных лет воду.
Говорить им или нет?
Он одновременно хотел этого и не хотел, и давняя, особенная связь в нем пыталась закрыть собой то, что он привык всюду быть один, и принимать решения один, и молчать, не произнося ни слова, так, как если бы никому было его слушать, и никто не стал бы его слушать, и он и сам не захотел бы, чтобы кто-то его слушал, и догадывался о его эмоциях, и чувствовал, так хорошо чувствовал то же, что и он сам.
Лин Вэнь смотрела на него с таким странным, невысказанным выражением в сероватых глазах, как если бы каким-то невероятным, не-существующим образом тоже чувствовала, что Тунлу открылась. И как если бы она откуда-то – из своих древних, рассыпающихся выцветшим шелком подвесок свитков, запретных, темных заклинаний, историй, что принадлежат ей одной, и ей одной подчиняются их ветхие, с почти незаметными на них иероглифами, страницы - поняла, что Ши Уду придется пройти Тунлу.
Пэй Мин, наоборот, ничего не замечал, и в выражении его темных глаз сквозила радость от встречи, и удовольствие от вина, и непристойные мысли о красавицах в этом трактире. Он нахваливал вино, и фарфор чаши под его ладонями отзывался мелодичным позвякиванием, как если бы слышал его и отзывался ему на эти неверные комплименты. И он казался таким расслабленным, таким довольным, что сложно было решиться, и сложно было решить, и Ши Уду молчал и молчал, не зная, как говорить, и что говорить, и стоит ли говорить.
В его воспоминаниях их столько связывало – горячие источники в Небесных чертогах, когда влажность оседает брызгами на нагретых лучами солнца камнях, и теплый пар, поднимающийся от воды, окутывает их, и закрывает собой все те сложности, и неприятности, и недовольство, которое всегда остается где-то неподалеку, и неважно, демон ты, божество, или обычный человек.
Его Небесные испытания, когда ледяные волны северного моря захлестывали берег так, что и не разглядеть, и штормовой ветер так и стремился выхватить из ладоней печати, и скинуть их в эту не подчиняющуюся воду, и в это море, что в такие моменты казалось Ши Уду не его сущностью и его стихией, а чем-то неверным, чем-то таким, что никогда ему не подчинялось и никогда ему не отзывалось. И то, как Лин Вэнь подсказывала ему подходящий путь, а Пэй Мин, с мечом, стиснутым в ладонях, чье лезвие словно отражало напряженную ярость его владельца, готов был в любое мгновение броситься к нему, пусть такое и было запрещено правилами Небесных испытаний.
Их встречи, когда каждый из них решал по очереди, куда пойти, и другие пусть и могли сказать что-то колкое, что-то насмешливое, но всегда соглашались, и эти встречи тоже были особенными, такими, что принадлежали только им, и только они делили их и эту связь.
И Ши Уду застыл, так и не отодвинув от себя чашу с чаем, так и не коснувшись ледяного серебра на горле, так ничего и не решив – воспоминания накрыли его, словно волны его же моря, и он произнес то, что так и не решил, хочет ли говорить.
- Мне есть, что еще вам рассказать.
И его кривая усмешка как никогда больше подходила под удивление Лин Вэнь и недоумение Пэй Мина, когда он начал говорить про Тунлу.
* * *
Его усмешка снова стала кривой и неверной, когда он понял, что, совсем погрузившись в свои мысли, оказался на том же самом месте в своем дворце, где когда-то – давно, так давно, что не получится считать это тоже частью своей реальности – помощники Цзюнь У принесли ему свиток с приглашением во дворец Цзюнь У. И как кто-то – кто, и в самом деле? – обнял его со спины и грубовато притиснул к себе. Так, как он привык, и не привык, и как все это превратилось во что-то полузабытое.
