Лед над водой и глубже

      То, как Цзюнь У – а в том, что это Цзюнь У, у Ши Уду не было никаких сомнений, он не перепутал бы эти прикосновения и эту ледяную ауру ни с кем, он чувствовал их так реально, так отчетливо, что мог бы назвать их, даже если бы не осталось ни одного подходящего иероглифа, и если бы все фразы исчезли из его возможностей – грубовато притискивал его к себе, как усмехался – чуть слышно, чуть уловимо – подсказывало ему, что это только внешнее, а не то, что пытается сказать он или что его беспокоит.       - Ты же тоже чувствуешь это? То, как Тунлу притягивает к своей темноте? И к тому лживому величию, что так хотят получить все эти демоны, и духи, и призрачные огоньки? – шепот Цзюнь У прямо в ухо звучал для Ши Уду одновременно привычным – и в то же время незнакомым, каким-то таким, как он никогда не звучал раньше, как если бы под этой ледяной насмешливостью скрывалось что-то еще, что-то тайное, что-то давнее, что-то такое, что Цзюнь У скрывал больше, чем свое истинное лицо под мнимой маской скорби и радости.       - Чувствую. Сложно не почувствовать эти чужие сомнения и жажду обладать тем, что может дать эта проклятая гора, - Ши Уду усмехнулся, не позволяя Цзюнь У притискивать себя еще больше, еще теснее, но и не отталкивая его – в том, что он говорил, таился какой-то смысл, и этот смысл казался важным, пусть и сложно было понять, сколько в этом всем непристойности, а сколько подсказок и догадок, которые могли оказаться верными.       - И как тебе? Нравится? – шепот звучал все таким же насмешливым, но ладони Цзюнь У коснулись серебристой оковы на горле Ши Уду, что чувствовалась какой-то совсем ледяной, совсем призрачной, как если бы металл каким-то невероятным путем изменился, стал совсем не таким, каким был сначала, и каким должен быть.       - С чего мне должно такое нравиться? – Ши Уду усмехнулся настолько криво, что, если бы Цзюнь У мог это заметить, то точно сказал бы что-то колкое и недовольное, как если бы по его воспоминаниям Ши Уду притягивало что-то такое, неверное и непристойное, и если бы в нем всегда было это стремление к темноте и чему-то, связанному с демонами, пусть ничего такого ему никогда и не нравилось, и сила, окутанная такой искаженной затхлостью, никогда его не привлекала, как не привлекали золотые слитки, и благовония, и изящные подношения без возможности обернуть их в что-то, что он мог бы использовать.       - А тебе не нравится обладать чем-то сложным и недоступным? Чем-то таким, что не каждому подчинится, и не каждому упадет в ладони своей дозволенностью запретного и древними тайнами? – Цзюнь У толкнул его к стене, притиснул к ней, и с каким-то необъяснимым сожалением провел ладонями по окове, чей металл, казалось, стал еще холоднее, еще жестче.       Он был в своем облике Безликого Бая – без маски скорби и радости, но все с той же растрепавшейся, седой прядью, что спадала на лицо, закрывая его так, как если бы можно было скрыть свою истинную сущность, и свое прошлое, и настоящего себя за этой серебристостью. Он не позволял себе ничего такого, за что Ши Уду мог бы оттолкнуть его, отстраниться, и сказать что-то холодное, как и аура Цзюнь У. И он чувствовал, что этот разговор будет важнее, чем кажется, и слушал, не замечая ни ладоней у себя на горле, ни того, как тесно притиснул его к себе Цзюнь У, и как это недостойно, и не должно быть между ними, если следовать их же договоренности.       - Для меня есть то, что намного привлекательнее этого, - фраза прозвучала многозначной, и какой-то такой, что, если бы Ши Уду не говорил это сам, он бы решил, что кто-то пытается таким странным и неподходящим путем привлечь к себе внимание, причем не просто внимание, а внимание непристойное и пошлое, такое, что ведет только к постельным утехам, и ничему другому. – И мне странно, что ты решил выразить свои эмоции по отношению ко мне таким непривычным вариантом, - он усмехнулся и указал взглядом на ладони Цзюнь У, что так и касались его оковы, как если бы в этом был весь смысл, и все то, что было для него важно.       - А ты бы хотел, чтобы я выражал эти эмоции как-то по-другому? – насмешливость в ответ, и это что-то колкое и ироничное между ними казалось чем-то настолько неверным, что Ши Уду решил спросить о том, что, как он был уверен, и скрывалось за этими необъяснимым прикосновениями и этими непроницаемыми разговорами.       – Что с оковой? – Ши Уду нахмурился, заметив, с каким непроницаемым выражением смотрит на нее Цзюнь У, как если бы ему это не нравилось, но он не мог бы ничего поменять.       - А ты не чувствуешь, что? – в тоне Цзюнь У зазвучали скрытые, опасные цвета, как если бы он мог позволить себе касаться этого колкого, ледяного металла, с такими намеками и такой непристойностью – и ничего такого под этим не подразумевать, и ждать от Ши Уду чего-то большего, пошлого и давнего. – Окова начала рассыпаться – и рассыплется в ничто, когда ты окажешься в Тунлу. Как я тебе и говорил, то, что я могу тебе предложить, то, что таится в моей ауре и в моих духовных силах, не может быть бесконечным, - и он снова коснулся неверных отсветов металла с каким-то сожалением, или с теми эмоциями, что он хотел бы оставить эту окову на Ши Уду – и не решить, зачем, то ли чтобы он мог не оказываться в Тунлу, то ли чтобы иметь это влияние на Ши Уду, и воспринимать его принадлежащим себе, что было разрушено после того, как Ши Уду сорвал с него маску скорби и радости.       Сказанное объяснило то, что не мог объяснить для себя Ши Уду – этот ледяной холод, что охватывал его, и это колкое, неровное касание металла, и аура Цзюнь У, что смешивалась с его как-то особенно сильно, особенно заметно.       Это должно было заставить его опасаться, и тревога, что захлестывает, словно волны штормового моря, должна была окутать его своим льдом, но он не чувствовал ничего похожего, поняв, как быстро развалится окова, и как мимолетно то, как смешиваются их духовные силы. Он представлял Тунлу, и этот путь среди демонов, и затхлых рек, и лавы, что рассыпает огненные брызги и ядовитые отсветы – но он не представлял и ничего не опасался, когда в его мыслях серебристый металл на его горле рассыпался обломками, и ядовитая аура драконов Хэ Сюаня получила свою власть над ним.       И становилось понятно, что, как Ши Уду и казалось, Цзюнь У касался его оковы и его не просто так, не из каких-то своих предпочтений, и не из каких-то непристойностей, что он привык не сдерживать с Ши Уду, но не позволял себе ничего лишнего, следуя их договоренности. И что эти прикосновения – это было только частью того, что он пытался понять, как быстро рассыпается окова, и как зовет Тунлу своей темнотой Ши Уду к себе, и хватит ли остатков его ауры, чтобы удержать этот неверный металл до того, как Ши Уду пойдет по этому пути, что скрыт от обычных людей и от божеств.       - Если бы не твое бесконечное упрямство, я бы мог подсказать тебе верный путь, - в тоне Цзюнь У слышался необъяснимый упрек и какое-то совсем невероятное – сожаление? Ши Уду проще было поверить, что ему не хочется терять свое влияние и то, как смешиваются их ауры – холодные волны северного моря и осыпающийся лед, что сковывает их – чем в то, что Цзюнь У хотел бы подсказать ему что-то, нужное ему самому, а не всей этой темной непристойности.       Ши Уду молчал, не произнося ни слова, не позволяя себе допускать те варианты, которые он никогда не стал бы допускать, и Цзюнь У, тоже помолчав и окутав их этой тишиной, продолжил:       - И  мог бы выполнить за тебя часть этого пути. Все эти демоны, и все эти духи, и все этим призрачные огоньки – известны мне лучше, настолько лучше, чем кому-то другому, - все эти слова так и притягивали, так и заставляли хотеть того, что хотеть не стоило, и то, что не позволило бы Ши Уду остаться тем, кем он был всегда. Цзюнь У в неверной задумчивости, чуть-чуть, почти не-существующе, касался его растрепавшихся прядей, как если бы хотел их собрать в ладони, но это было бы не то, совсем не то, как если тебе предлагают это сделать, а не так поступаешь, следуя только своим утехам. Он находился так близко, и его аура выцветала и искажалась, как если бы он вкладывал остатки духовных сил в эту рассыпающуюся окову на горле Ши Уду. Как если бы он тратил их больше, чем можно было догадаться. Как если бы он считал важным то, что не должен был считать.       Зачем?       Но в его взгляде сквозила темнота, и рассыпались опасные, незаметные искры, и в его словах было опасности больше, чем во всей Тунлу, и всех городах демонов, и всех давних тайнах божеств. И соглашаться на что-то им предложенное было бы чем-то близким к безумию, к чему-то такому, что точно не стоит следовать, и точно не стоит позволять себе.       - Я знаю демонов лучше, чем можно знать – знаю все их сомнения, и их глупости, и их оружие. Знаю все то, что и позволяет оказаться сильнее противника в сражении. Знаю так хорошо, как только можно что-то знать, - вокруг них опускался холод, и неверные, блеклые отсветы фонариков, что шелестели на ветру, и скрывались в серебристых листьях ив, и занавеси, что скрывали их, казались такими же серебристыми, осыпающимися листьями, и Ши Уду хотел и не хотел слушать то, что говорил ему Цзюнь У, что принадлежало Цзюнь У, и что он мог бы предложить – но что имело бы неизвестную, недосказанную цену.       - Эти сражения – это для меня что-то настолько неважное, как все эти скучные обращения, и ветхие свитки, и глупые праздники Небесных чертогов для других божеств. Эти сражения с демонами Тунлу – это моя сущность, моя часть, мне принадлежащее. Я могу следовать по этому пути в Тунлу совсем не задумываясь, и даже не понимая - а просто имея это, как что-то непоколебимое. Как какой выпад отразить, какое оружие использовать, и какие духовные силы себе подчинить – это не получится понимать больше, чем я понимаю.       И он замолчал, ожидая от Ши Уду ответа – какого? – Ши Уду не произносил ни слова, не представляя, как стоит ответить.