Лед над водой и глубже

      Он мог ответить Цзюнь У разное – что угодно, как угодно.       Мог окутаться недосказанностью и полунамеками, и позволить ему эти сражения, и эту ледяную ауру, что жестче стали и острое любого клинка.       Мог высказать все свои сомнения, и опасения, и то, что он никогда не позволял себе чувствовать, не позволял показывать другим какое-то подобие эмоций, что отличались от непроницаемости и высокомерия, такого, что к нему было не подступиться, такого, что подходит лучше любых преград и колких фраз, если ты не хочешь, чтобы твои давние тайны стали известны кому-то не подходящему.       Мог согласиться с ленивой небрежностью, поскольку догадывался о том, что, пусть это и будет иметь свою цену, но это не то, что стоит обдумывать, когда путь через Тунлу может преподнести любые неожиданные решения и то, о чем он раньше никогда не задумывался.       Но, вместо этого, Ши Уду помолчал немного, выверяя для себя предложенное, отражая в воспоминаниях темную, ледяную сталь меча, и серебристые искры в его темноте, и то, каким искусным, каким оправданно уверенным казался Цзюнь У в искусстве сражений.       И произнес, медленно, с холодноватой отстраненностью и непроницаемой усмешкой, но так, что это не оставляло сомнений в его мнении:       - Ты верно догадываешься. Мне не нужно твое присутствие в Тунлу, как бы ты ни знал демонов, и как многое ты с ними бы ни разделял, - его тон получился колким, с этой читаемой иронией, пусть он и не собирался говорить ничего такого, и просто хотел отказаться, но это воспоминание – о отброшенной в сторону маске скорби и радости, и этой седой, кажущейся такой странной, такой не подходящей Цзюнь У пряди, и этом опасном, пронизывающем выражении в темных глазах – не позволило ему промолчать.       - Ты отказываешься, поскольку это предлагаю я? – казалось, в тоне Цзюнь У должно звучать недовольство, и пренебрежение, и скрытая ярость от того, что Ши Уду позволяет себе то, что никогда не позволял, пока их соединяла эта договоренность, что сковывала его льдом давних тайных и запретных свитков.       Но ничего такого в тоне Цзюнь У не слышалось – скорее, недоумение и интерес, такой странный, темный интерес, как если бы для него нереально было представить, что кто-то отказывается от такого оружия, что само ложится в ладони всем своим искусством.       - Я отказываюсь, потому что мне не нужен никто в том, касается только меня. И в том, что принадлежит мне, и моя часть и сущность. Пусть и ведет таким запутанным путем, - он не хотел этого присутствия и не хотел, чтобы их снова связывали какие-то договоренности, и то, что ставило бы его в зависимость от Цзюнь У, и их непристойные отношения смешались и запутались бы еще больше, еще необъяснимее.       И он не стал бы никому позволять идти тем путем, что принадлежал только ему.       И единственное, что заставляло его тонуть в сомнениях и скрытой тревоге – это то, что ему придется идти в Тунлу, так и не поговорив с Цинсюанем, так с ним и не помирившись. Он пытался, столько раз пытался откинуть эту их ссору, и это их непонимание. Он спускался в этот обветшалый, полузаброшенный поселок, он пытался говорить, пытался молчать, пытался найти какое-то подходящее решение, и пытался не искать ничего.       Но все это каждый раз рассыпалось обломками льда и серебристыми брызгами инея, когда Цинсюань только отталкивал его все дальше и дальше. И не хотел ни слушать, ни понимать.       Только это тревожило Ши Уду, и только это заставляло его криво усмехаться и стискивать в ладонях серебристую, изящную вышивку на рукавах так, что она мялась, и растрепывалась, и казалась словно вышитой неверно и неаккуратно, пусть и этот шелк, и эта вышивка стоили дороже, чем дворцы некоторых божеств.       Только это, а не затхлые реки Тунлу, и жаркая лава, рассыпающая огненные брызги, и высшие демоны, чьи духовные силы могли сравниться с его, чьи клинки были опасны и темны, и чье искусство сражений намного превосходило его.       Только это.       - О некоторых твоих решениях догадаться совсем не получится, но в некоторых – я никогда не сомневался, - Цзюнь У усмехнулся ему в ответ, с тем же выражением, и его темные глаза словно были отражением синих глаз Ши Уду, как потемневшее небо отражается в ледяной воде. – В том, что ты откажешься, что не захочешь, чтобы я пошел с тобой в Тунлу – я не сомневался.       И он с каким-то скрытым сожалением провел ладонями по серебристой окове на горле Ши Уду.       И коснулся ее так, как если бы это могло откинуть путь в Тунлу.       Как если бы он этого больше всего хотел.       При этом во взгляде темных глаз Цзюнь У сквозило что-то такое, скрытое и непроницаемое, что Ши Уду на какое-то мгновение показалось, что его, возможно, выучили намного лучше, чем он сам выучил Цзюнь У за время их вынужденной и непристойной связи. И что Цзюнь У позволит себе – если захочет, если такое ему покажется – интересным? необычным? притягивающим? – пойти за ним в Тунлу, не спрашивая и не получая никакого согласия и никакой благодарности.       Ему и не нужно было это согласие и эта благодарность – один из древних демонов, кто сам прошел Тунлу, и его настоящие мысли таились ото всех божеств, и демонов, и обычных людей, он не стал бы отступаться только потому, что Ши Уду отказывается. И только потому, что Ши Уду не хочет ничего из того, что привык добиваться сам и получать сам.       И он собирался усмехнуться и спросить колко, не собирается ли Цзюнь У поступать так, как сам решил – и к чему все эти вопросы, что не требуют ответа – но в следующее мгновение духовные силы Цзюнь У, вложенные в эту серебристую, ледяную окову, что охватывала его горло своим холодом, исказились и поблекли. Не совсем, не так, чтобы от них ничего не осталось – но Ши Уду почувствовал это, почувствовал, как если бы тусклые ответы призрачного огонька, которым он и должен был стать, которым он и стал бы, если бы не аура Цзюнь У, окутывают его, и нашептывают ему, что это и есть его часть и его сущность.       Он схватился за окову – неосознанно, нелепо, почти не догадываясь, что он это делает, почти не замечая того, как сильно его ладони стиснули ледяное серебро. Как если бы это движение могло удержать его от того, чтобы развоплотиться, и чтобы его духовные силы превратились в ничто, и больше ему не отзывались и не принадлежали.       Но Цзюнь У, заметив это, не стал дожидаться приглашения, против всех правил приличий, и опустился прямо на шелковый ковер в комнате Ши Уду, и потянул его за собой, заставляя опуститься рядом. Его ладони все так же касались оковы, но в этом таился другой смысл, и другое значение отзывалось Ши Уду ледяным холодом его ауры.       Эти духовные силы казались северным, штормовым морем – яростным, ледяным и пронизывающе холодным. И это море накатывало на него холодом волн, и ледяными порывами ветра, и тянуло его на самое дно. Ши Уду никогда не чувствовал, чтобы кто-то отдавал столько духовных сил – казалось, никакое, пусть самое величественное, самое древнее, самое почитаемое божество, ни кто-то из высших демонов, что владели не меньшим, чем такие божества – никак не может обладать таким количеством духовных сил.       Ему казалось, что Цзюнь У отдает их больше, чем ему принадлежит, чем может принадлежать кому-то, кто занимает самое высокое место среди божеств Небесных чертогов.       Чем можно отдать кому-то, с кем разделяешь эту странную, неверную связь, и постельные утехи, что никак не относятся к искренней близости.       Чем стоит отдавать кому-то, если ты не хочешь развоплотиться и сам, превратившись в призрачный огонек.       Но Цзюнь У не сомневался – и серебро металла под его ладонями отзывалось неуверенным шелестом, и окова, что почти рассыпалась на бесчисленное множество мелких обломков, снова чувствовалась собранной, и это чувство, как отражение призрачных ответов в сонной воде, выцветало и блекло с каждым мгновением, с каждой частью ауры и духовных сил.       Ши Уду казалось, словно все эти шелковые ковры, и изящные украшения, и призрачные занавеси скованы льдом, и на них серебрится иней, и вся комната окутана духовными силами Цзюнь У настолько, что он почти в реальности, почти так, что можно коснуться, можно не сомневаться, чувствует этот лед, и это холодное чувство от ауры Цзюнь У.       Вокруг них осыпалось колкое серебро, и холод вычерчивал неровные отсветы, и поднимался облачками пара с губ, и лед оседал призрачными брызгами на их одеждах, и прядях, и ладонях.       - Вообще-то это мой дворец и моя комната, - Ши Уду усмехнулся – и сам удивился, что это у него получилось, и в его голосе не звучали те сомнения и то напряжение, что он почувствовал, когда окова начала рассыпаться.       Он указал насмешливым взглядом на то, что Цзюнь У без всякого приглашения устроился на ковре, и что заставил устроиться рядом Ши Уду, и они оказались так близко, как Ши Уду не очень-то хотелось, но он не стал ничего говорить, кроме этой насмешливой неопределенности.       - Буду считать это благодарностью, - Цзюнь У усмехнулся с тем же тоном, как отражение его усмешки, как если бы и не истратил моментами раньше столько духовных сил, сколько и не догадаешься, если не чувствовать их, смешивающимися с твоей аурой и твоими духовными силами.       Как если бы это ему ничего не стоило.       - Ты уверен, что точно не хочешь ничего взять в Тунлу из того, что я могу предложить? И в этом вопросе Ши Уду слышалось то, что он забыл о чем-то давнем и подходящем.