Лед над водой и глубже

      То, что ему снится сон – Цзюнь У понял сразу. Догадался, почувствовал, заметил – все черты казались призрачными и поблекшими, и границы расплывались, как расплываются границы между реальностью и снами, когда то странное, призрачное чувство, что охватывает при серебристых отсветах снов, выцветает и блекнет, и линии, и переплетения, и неверные отсветы становятся совсем не такими, как когда их можно коснуться – и можно узнать, что они настоящие, что они существующие, что они могут быть чем-то доступным.       Этот сон казался таким реальным, таким четким – но это был сон, и Цзюнь У совсем в этом не сомневался, и никакие мысли и опасения не могли его заставить считать, что реальность каким-то необъяснимым путем изменилась, и что ее черты исказились и перепутались, как никогда не бывает для того, кто так давно стал демоном, что больше не помнит и не чувствует все эти бесчисленные годы.       Цзюнь У помнил – очень хорошо помнил, без того, чтобы сомнения захлестывали его, словно призрачные, ледяные волны – что Ши Уду остался во дворце, что он не стал ни соглашаться на те намеки, что сделал для него Цзюнь У о своей силе и о своей ауре демона, ни на оружие – кроме того, что получил сам, получил, заплатив определенную цену, и получил так, как согласился – и не стал бы соглашаться ни на что другое, ни тот шепот, что обещал многое – но не то, что он хотел и не то, что он согласился бы взять.       Он помнил, что в реальности Ши Уду только собирался в Тунлу – и Тунлу звала его, заставляла его быть своей частью и своей сущностью – как и других демонов, как всех тех, кто не стал бы никогда искать этой силы и этого мнимого величия, кто всегда таился в тенях и затхлой, призрачной воде.       Но Тунлу сковывала своей ложью и своими неверными обещаниями – и каждый из этих демонов, и призрачных огоньков, и низших духов хотел получить что-то такое, что-то древнее, дальнее, недоступное, что обещала ему эта проклятая гора, и что заставляло их всех хотеть этой огненной лавы, и этих ядовитых, золотистых отсветов, и этой опасности – как они никогда не захотели, если бы не было этих скрытых основ, что касалась Тунлу своей темнотой.       И Цзюнь У чувствовал – по серебристой полоске металла на своем горле – как огненная лава этой проклятой горы касалась волнами холодного, серебристого металла – на горле Ши Уду – и охватывала его своим огнем.       Ши Уду не показывал ничего из этого - но Цзюнь У чувствовал это так, как если бы окова была его и только его, и если бы их аура и их духовные силы не были разделены на двоих, не были связаны – а принадлежали ему, и он знал бы больше, чем хотел, и чувствовал больше, чем хотел, и никак не мог это откинуть.       И, если бы Ши Уду добрался до Тунлу – как в его сне, как в его проклятом сне – он бы почувствовал, как рассыпается на острые, колкие обломки окова, как серебристый металл превращается в призрачные отсветы. Как меняется аура и духовные силы – и что аура и духовные силы Ши Уду – его волны и его ледяное, штормовое море, ему больше не доступны. И как то, что было только их – тонет в этих яростных волнах.       Но ничего такого Цзюнь У не чувствовал – но во сне он чувствовал так много, и так много охватывало его своим огнем, и своими ядовитыми, золотистыми брызгами, и заставляло тонуть – его, его самого, а не ауру и не духовные силы, что у него никак не получалось откинуть это странное, неверное, необъяснимое чувство.       И он не знал, совсем не знал, никак, никогда, что он чувствует, когда во сне Ши Уду не удалось пройти путь в Тунлу.       Вокруг него опадали и выцветали отсветы огня, и темнота Тунлу казалась почти реальной, почти существующей, такой, что она звала за собой и тянула на самое дно.       И меч Ши Уду, ставший ненужным, отбрасывал призрачные отсветы, как если бы аура этого меча стала частью ауры Ши Уду, и больше это ледяное лезвие не могло быть оружием, поглощенное ядовитым огнем.       И, как бы он ни пытался изменить это, как бы ни пытался найти другой путь и другую реальность – ничего не менялось, и он больше не чувствовал ни ауру Ши Уду, ни эти ледяные, колкие волны, ни то, как он мог усмехнуться и произнести что-то насмешливое и холодное – как произносил всегда, если их разговоры не касались чего-то важного и подходящего.       И Цзюнь У молчал в этом сне – это долгое, темное молчание, что не было похоже на все то молчание, что таило в себе насмешку, или намеки, или давние фразы, что были колкими и холодными, но их смысл был совсем в другом.       Он не понимал – совсем, никак, неверно – какие эмоции он должен чувствовать, узнав то, что он узнал о Ши Уду.       Недовольное сожаление, что он больше не сможет заставить Ши Уду разделить с ним постельные утехи? Заставить его делать то, что хочет Цзюнь У – и что не хочет Ши Уду, но вынужден, так вынужден подчиняться ему, поскольку эти древние тайны и эти ветхие свитки, и эти запретные заклинания – это то, что не позволит ему показывать свой обычный лед и свое обычное высокомерие? Заставить его подчиняться своим грубым прикосновениям и жестким фразам?       Или он должен быть доволен, что больше никто, совсем никто ни в Небесном городе, ни в городах демонов, ни в мире обычных людей не знает о том, что он – Непревзойденный, Безликий Бай, Бедствие – но только не тот, кем он притворяется долгие годы, не тот, кем его привыкли воспринимать божества, не тот, кого привыкли опасаться демоны, не тот, кому привыкли поклоняться обычные люди?       Или он должен быть удивлен, что с таким оружием, что отдал ему Цзюнь У – меч, чье серебристое лезвие так похоже на ледяную воду, что принадлежит Ши Уду, и подчиняется Ши Уду, что со всей своей аурой и духовными силами божества, он не смог пройти эту проклятую гору?       Это не было простым – никто из тех демонов, что отвечали на зов Тунлу, не смог бы сказать, что это простой, обыденный путь, и Цзюнь У чувствовал, так хорошо чувствовал, что духовные силы Ши Уду из-за ядовитых костей этого проклятого дракона Хэ Сюаня искажены, и не подчиняются ему так, как он привык – и этого могло оказаться недостаточно, так недостаточно, чтобы откинуть этот путь, окутанный огнем лавы и рассыпающимися обломками скал.       Но сложно было догадаться, что Ши Уду не хватит этих духовных сил.       И что его аура рассыплется выцветшими брызгами волн.       И что никакое оружие – самое редкое, самое остро отточенное – не позволит ему откинуть эти призрачные тени.       Но Цзюнь У не чувствовал ничего из этих эмоций. Должен был чувствовать – но не чувствовал.       И он не понимал, никак не мог догадаться, почему он ничего такого не чувствует – да, это был сон, странный, неверный сон, с выцветшими чертами и поблекшими цветами, как если бы это было воспоминание, давнее и затерянное среди всей этой лжи и полуправды, что всегда принадлежала Цзюнь У, что всегда была такой же его сущностью, как маска скорби и радости, как поседевшая прядь, и как полузабытое прошлое, о котором никто не знал.       Но этот сон был таким реальным, таким настоящим – пусть и с призрачными цветами и вычерченными линиями невозможности.       И не только сон – сны Цзюнь У показывали ему будущее – как тогда, давно, так немыслимо давно, что он не помнил точные годы, и точные проклятия осыпающего моста, и точные фразы, что он говорил – и не хотел их помнить. Тот сон, что показал ему огненные брызги, и осыпающиеся скалы, и насмешливые тени, что нашептывали о том, что, пусть у него и есть величие божества, и власть Бога Войны, и оружие, что не принадлежит никому ни из демонов, ни из обычных людей – с этой проклятой горой он не сможет обернуть ложь правдой и опасность поклонением.       Так и получилось – и эта проклятая Тунлу уничтожила не только древнее государство Уюн – его давний дом и его привычную обыденность – но и его самого, и все то, что ему принадлежало, и что, как ему казалось, не может и не должно быть другим.       И никакие сны о будущем не смогли позволить этого избегнуть, и найти этот путь, что не вел его в эту призрачную и неприглядную ложь – с самим собой и с другими.       И то, что будущее Ши Уду может быть – должно быть - таким, должно было заставить Цзюнь У чувствовать темное торжество, и непристойное удовольствие, и сбывшееся превосходство – но он ничего такого не чувствовал.       И не понимал, почему.