Глава 98
9 июля 2025 г., 23:37
И иллюзии Хэ Сюаня рассыпались, отступились перед камнями и обломками скал – и сомкнулись снова, как только Цзюнь У и Повелитель Земли оказались на острове Черного демона Черных вод.
Цзюнь У догадывался, мог представить в поблекших цветах, почему Повелитель Земли согласился пойти с ним на этот проклятый остров, но никто из них не говорил ничего из этого вслух – и никто не хотел облекать сказанным то, что досталось Повелителю Земли на этом острове.
Ледяные оковы, и холод рассыпающихся скал, и острые, колкие кости водных драконов – это то, о чем наверняка думал Повелитель Земли, следуя за Цзюнь У, не произнося ничего, но ему и не нужно было ничего говорить. То, как обошелся с ним Черный демон Черных вод оказалось для него достаточным, чтобы согласиться попробовать провести Цзюнь У сквозь иллюзии Хэ Сюаня – и ничего не требовать в качестве цены.
Повелителю Земли не были нужны ни древние артефакты, ни запретные заклинания, ни редкое оружие – ему нужно было почти то же, что и Цзюнь У. И он мог получить это только следуя за Цзюнь У, позволяя Цзюнь У воспользоваться своим искусством, своими подчиняющимися и отзывающимися скалами, и всем тем, кем он и был, и его стихия, так не похожая на стихию Ши Уду, отзывалась на его эмоции так же быстро, как ледяные волны штормового моря рассыпали колкие брызги, когда отзывались на эмоции Ши Уду.
Неверная тень высветилась чертами Черного демона Черных вод, что медленно и насмешливо, с этой своей давней уверенностью, вытянул из рукава костяной хлыст – и вонзил его острые, неровные кости в свои ладони, словно хотел убедиться, что те, кто пришли на его остров, это не иллюзия, и не какая-то давняя, искусная ложь, а те, кого он одновременно ждал и не ждал на своем острове.
И, когда Повелитель Земли заметил его, когда понял, кто хищно разматывает ядовитые, костяные части своего хлыста, и удобнее стискивает это хлыст в ладонях – его усмешка стала еще более темной, такой, что Цзюнь У и сам не догадывался, что Повелитель Земли о стольком думает, и столько темных, неправильных эмоций окутывает его, когда он знает, что тот, кто стоит перед ними – это тот же, кто заставил его создавать лопату полумесяца против воли, и кто сковал его запястья в эти призрачные оковы, и кто забрал то, что никогда ему не принадлежало.
Цзюнь У мог вытащить из ножен любой из своих мечей – темный, пронизанный хищными искрами клинок.
Или таким странным, таким неправильным контрастом с ним изящный, серебристый клинок, что рассыпал отсветы лучей солнца.
Или то, что осталось от водного клинка – волны штормового моря и ледяные брызги – отданного Ши Уду.
Но это было не то, что Цзюнь У хотел, и это было не то, что он стал бы использовать, пусть его искусство сражений и искусство владения оружием и давало ему столько духовных сил при том, чтобы стиснуть в ладони рукоять, вытащить клинок из ножен – стремительно или, наоборот, медленно и хищно – и сражаться им, и все его умения относились к нему.
Но вместо этого, Цзюнь У с этой лживой, ненастоящей уверенностью, что он не показал бы никогда, что он точно не стал бы показывать Черному демону Черных вод, взметнул высокие волны, используя те остатки духовных сил Ши Уду, что оставались в отданном ему артефакте.
Цзюнь У не только догадывался – он знал, так, как только можно что-то знать, что после этого артефакт выцветет и поблекнет – и рассыплется на бесчисленные обломки, такие, что их не получится ни собрать, ни больше использовать, ни оставить такое странное, такое призрачное воспоминание о том, что эти духовные силы когда-то принадлежали Ши Уду, и что высокие волны, и штормовое море, и затхлые, темные озера на острове Хэ Сюаня тускло отзывались на этот артефакт – и оставались у Цзюнь У.
Черный демон Черных вод почувствовал – как и должен был почувствовать, обладая той же стихией, и теми же ледяными волнами, что те духовные силы, что взметнули эти волны – когда-то принадлежали Ши Уду.
И усмешка Хэ Сюаня стала ядовитой, хищной такой, что не оставалось никаких сомнений в том, что он знал, кому принадлежат эти духовные силы, что он чувствовал, кому принадлежат эти духовные силы, и что он догадывается о чем-то таком, о чем никогда не догадывался Цзюнь У.
И это заставляло его так усмехаться и ничего не произносить.
Между ними и так было все понятно – и это не требовало никаких фраз и не требовало ничего произносить. И это вызывало какое-то странное, смутное чувство, что Черный демон Черных вод мог понимать его больше, чем все божества, что выказывали лживое почтение к нему в Небесном городе, больше, чем другие, низшие демоны, больше, чем обычные люди, что обращались к божествам, и возжигали благовония, и совершали подношения, но никогда не задумывались о том, что скрывалось за этим золотым великолепием и роскошью шелка и драгоценных камней.
И, когда Цзюнь У взметнул эти высокие, ледяные волны – эта догадка превратилась в уверенность – усмешка Хэ Сюаня отражала его усмешку, и они оба знали, так знали, как никто больше, почему Цзюнь У использует остатки ауры и духовных сил Ши Уду.
Переменчивую, неспокойную воду – а не колкий, рассыпающийся на обломки лед.
Холодные, штормовые волны – а не остро отточенный, окутанный темными искрами меч.
Северное, ледяное море – а не серебристое, изящное лезвие искусной работы.
И, развоплощая Черного демона Черных вод до призрачного огонька, до того, кем и должен быть он – он, не Ши Уду - и обрушивая на него эти штормовые волны, и заставляя ледяное море отзываться себе – Цзюнь У чувствовал, как выцветает аура Ши Уду, как блекнут его духовные силы, и как его волны откатываются, и тускнеют, и перестают отзываться тому, кому всегда принадлежали.
И его эмоции при этом не смог бы обозначить ни он сам, ни кто-то другой, никто и никак.
* * *
Сон продолжился, так и не позволяя ему проснуться, как и не позволяя, откинуть то будущее, которое он одновременно хотел и не хотел – и это будущее вычерчивалось перед ними своими цветами и линиями, сплетаясь в то, о чем он никогда не хотел бы догадываться. И в этом сне серьги и шпилька в его ладонях шелестели едва слышно изящным шелком, отсвечивали в лучах солнца редким золотом, подсказывали ему ответы, смутные и неверные, на те вопросы, которые он никогда не спрашивал, и не стал бы спрашивать, пусть у него и были фразы для них. Те самые серьги и та самая шпилька, что он когда-то давно - так давно, что это сложно было чувствовать, как реальность, а не давний, полузабытый сон – отдал Ши Уду. И которые Ши Уду швырнул на шелковые ковры, медленно и насмешливо, когда возвращал их, узнав его тайну, узнав о его истинной сущности, узнав то, что не было его, и не должно было стать его. Ему казалось, что это безумие, что в том, что он делает, нет ни то что никакого значения, а совсем не скрыто то, что он привык использовать, то, как он привык поступать, и то, что всегда казалось ему верным и подходящим. Это чувствовалось таким странным, таким неправильным – и одновременно чем-то таким, что заставляло его касаться этого призрачного шелка, и этого древнего золота, и не догадываться о том, зачем ему это нужно. Он хотел откинуть эти серьги и эту шпильку, как что-то неважное, как что-то ненужное, как что-то такое, что было только частью его прихоти и его постельных утех – но он так и не смог этого сделать. Это было частью того, что их связывало – и частью того, что никогда не принадлежало им на самом деле. То, что не получить себе, сколько ни пытайся, и скольким величием не обладай, и сколько золотых слитков и драгоценных камней ни предложи. И, вместо этого, он медленно-медленно, словно продолжая сомневаться, словно не понимая самого себя, словно сон в сне, надел эти серьги, и эту шпильку. И прохладный шелк нашептывал ему вопросы, на которые он не знал - не хотел знать – ответы. И золото подсказывало ему, что он не догадывается ни о своих эмоциях, ни о эмоциях Ши Уду, и что у него не получится ничего узнать, как бы он ни пытался. И переплетения линий на серьгах и шпильке говорили, непроницаемо и насмешливо, что он тоже может ошибаться, и не догадываться о том, о чем так несложно догадаться – но не ему, тому, кому подчиняется Небесный город, и другие божества, и обычные люди. И его усмешка во сне стала еще более кривой, еще более темной, еще более неправильной. И он, снова неосознанно коснувшись сережек, и шпильки, и этой призрачной ауры, шагнул из своей комнаты, все так же криво усмехаясь.
