Глава 99
23 июля 2025 г., 23:21
Сон продолжился – пусть Цзюнь У и не хотел этот сон, не хотел его призрачные, нечеткие черты, и не хотел – и сам не понимал, почему – то, что приносил ему этот сон. Все эти эмоции – такие глупые, такие ненужные – словно и не его совсем, смешивались и накрывали его, и это заставляло думать о том, о чем он никогда не хотел думать, и не хотел бы получить то, что он не понимает ни себя, ни то, что он на самом деле хочет.
Он замечал, какие взгляды бросали на его – не его – серьги и шпильку другие божества.
Взгляды, в которых сквозило неверное любопытство.
Взгляды, которые пронизывала скрытая насмешка.
Взгляды, в которых скрывалась зависть – кто-то и в самом деле хотел бы занять место Ши Уду, место его любовника, место кого-то, кому, как они считали, принадлежали бесконечные богатства и такое же бесконечное покровительство.
И эти взгляды заставляли его мысленно усмехаться, и намеренно показными движениями поправлять эту шпильку в прическе и откидывать шелк этих сережек. Выверенно, так, чтобы все божества замечали это, и чтобы в их недоуменных взглядах расцветало еще больше этих глупых, неверных, неправильных эмоций, которые, как они думали, он не замечал, и не знал о них совсем ничего.
Но все только бросали эти взгляды – но никто не осмеливался ничего высказать вслух.
И в этом не было ничего необычного или чего-то такого, что Цзюнь У не мог бы ожидать от Небесного города – глупость и мелочность божеств была знакома ему давно, так давно, когда все эти божества еще не-существовали, и не были частью этой реальности, и другие, такие же глупые и мелочные божества были уверены в том, что он ни о чем не догадывается и не знает все то, что он всегда знал.
И эта глупость, и эта мелочность – и когда-то давно, так давно, что это время стало казаться его собственным воображением, а не чем-то, что было в реальности, и среди нынешних божеств – заставляли его хотеть - так сильно, так странно, как ни разу раньше – показать всем этим никчемным божествам свою настоящую силу и свой настоящий облик.
Откинуть в сторону все эти глупые церемонии, и следование правилам приличия, и лживое величие Бога Войны – и скрыть свое истинное лицо за маской скорби и радости, и откинуть седую прядь и волосы, не удерживаемые никакой сложной, изящной прической, и вскинуть в их направлении темный, отражающий огненные брызги лавы Тунлу меч.
И заставить их понять, что они – никто.
И их ауры и духовные силы – ничто.
И все, что им принадлежит – ненастоящее.
Он криво усмехнулся при этой мысли – и неосознанно стиснул в ладонях рукоять меча. Не того, темного и опасного, что принадлежал Безликому Баю, а того – украшенного золотом, искусно отточенного и изящного - что считался лучшим оружием того, кому принадлежал Небесный город.
Но и этот меч неплохо подошел бы, как оружие, что способно уничтожить всех этих ничтожеств вместе с Небесным городом.
* * *
Сначала Цзюнь У показалось, что ему удалось проснуться – но потом он понял, что нет, он не проснулся. Но сон почему-то неуловимо изменился, стал совсем другим. Совсем не похожим на предыдущий – и Цзюнь У удивился, каким резким контрастом казался этот новый сон. В этом сне Цзюнь У чувствовал, как заканчивается, как рассыпается на призрачные обломки темнота Тунлу. Как эта проклятая гора отступается. И как Ши Уду проходит свой путь сквозь эту жаркую лаву, и темноту, и ярость других демонов. Других демонов звучало не так, не правильно, не как должно было звучать – поскольку Ши Уду удалось, каким-то невероятным путем удалось остаться божеством, пройдя Тунлу. Цзюнь У знал, давно знал, что такое может быть, что такое имеет свое воплощение в пути Тунлу, и что именно к этому и стремится Ши Уду – но сложно было догадаться, что ему выпадет именно такое, и что он – как и всегда – получит то, что он хотел. Ши Уду из этого сна больше не нужны были аура, и духовные силы Цзюнь У, и серебристая, ледяная полоска металла на горле, чтобы не развоплотиться до призрачного огонька. Ши Уду из этого сна мог вернуться в Небесный город, в свой дворец, в свои привычные обращения и подношения. Для Ши Уду из этого сна ничего не изменилось. Словно и не было этого колкого серебра на горле, и этой огненной лавы, и чужой ауры и духовных сил. И то, что чувствовал при этом Цзюнь У, было каким-то странным, каким-то неправильным смешением таких разных эмоций, что разобраться в них у него не получилось бы, если бы он и захотел, и это было совсем не то, в чем он привык разбираться – как искусство сражений, и колкая сталь оружия, и то лживое величие, что полагалось ему по статусу. Он чувствовал одновременно какое-то призрачное, неправильное удовольствие. Удовольствие от того, что Ши Уду прошел Тунлу – и вернулся, и не развоплотился до призрачного огонька, как получилось в том, другом сне, что снился Цзюнь У до этого, и что казался таким реальным и не-реальным, и рассыпался бесчисленными, выцветшими обломками, превратившись в совсем другой сон – такой похожий и не похожий? Или удовольствие от того, что Ши Уду останется в Небесном городе, останется божеством, и что в любом случае будет подчиняться Цзюнь У, пусть и не сосем так, как Цзюнь У хотелось бы? И с этим удовольствием смешивалось совсем другое, совсем противоположное – недовольство. Недовольство от того, что Ши Уду знает, что он Безликий Бай? И что он единственный, кто знает об этом, и единственный, кто может откинуть эту древнюю тайну, перед всеми, перед другими божествами, и это будет совсем не тем, для чего он выстраивал этот образ и принимал этот облик, и зашел так далеко в своем устремлении, чтобы подчинить себе Небесный город. Или недовольство от того, что их духовные силы больше не смешиваются, и это ледяное море, и штормовые волны, и колкие обломки льда больше не принадлежат ему, пусть и в таком, недостаточном виде? У него не было ответов на эти вопросы, и он совсем не был уверен в том, что он хочет знать их. Время в этом сне менялось каким-то странным, причудливым образом, и его тени тонули в сонной, холодной воде, но Цзюнь У знал, каким-то непонятным путем знал, что, когда в этом сне он пришел во дворец Ши Уду, с момента его возвращения с этой проклятой горы прошло много времени, и многое изменилось, и он не знал, часто ли встречался с Ши Уду до этого. И встречался ли где-то, кроме общих собраний божеств, и обращений по сети духовного общения, и тех давних праздников, что никогда и не нравились ни ему, ни Ши Уду. Ши Уду в этом сне устроился за низким столом, заваленным какими-то неразобранными свитками, и разлетевшимися кистями для письма, и неаккуратно сваленными печатями с заклинаниями – как если бы Ши Уду почему-то забыл, как пользоваться своей аурой, и своими духовными силами, и всеми теми заклинаниями, что он знал так давно, что мало кто знал их лучше него. Он выглядел уставшим, и у него был такой вид, как если бы он давно не спал. И в этом не было бы ничего необычного или достойного внимания, поскольку божествам не нужен сон, если бы не то, что Цзюнь У знал, и знал очень давно и очень хорошо, что Ши Уду нравилось спать – просто, само по себе, от того, что у него никогда не было времени нормально выспаться, когда он был обычным человеком, и он получал то, что никак раньше не мог получить. И из-за этой же причины, по которой Ши Уду совсем не спал, и не позволял себе немного отдыха, и не пытался устроить все эти свитки на своем столе, у него накопилось столько невыполненных обращений, сколько он никогда себе не позволял. И это было настолько странно, настолько ему не свойственно, что Лин Вэнь молчала, хмурилась, и собирала свитки с обращениями для Ши Уду отдельно, не отправляя их сразу с помощниками, как она привыкла делать, и как всегда делала для всех божеств. Так, как если бы знала, что нет смысл отправлять эти свитки – и что у Ши Уду все равно не получится заняться обращениями из этих свитков в то время, как он их обычно выполнял. Ши Уду его и не заметил, и вскинулся в молчаливом удивлении, когда почувствовал чужие прикосновения ко всем этих разбросанным свиткам, и печатям, и к той кисти для письма, что он держал в ладонях с такой неуверенностью, как если бы и в самом деле не знал, как использовать все эти духовные силы, и заклинания, и печати. И, когда Цзюнь У начал говорить, в его темных глазах сквозила насмешка, но его тон звучал серьезно, так серьезно, как он редко разговаривал с Ши Уду, как он совсем не привык с ним разговаривать, когда его тон был пронизан вожделением – нескрываемым, понятным, или иронией – колкой, насмешливой, или опасностью – темной, ледяной, но Ши Уду только усмехался в ответ на любую из этих эмоций. - И долго ты собираешься выполнять обращения за него? И Ши Уду молчал, уставший и недовольный.
