Лед над водой и глубже

      Ши Уду в его сне ничем не отличался от себя в реальности – такие же длинные, темные, словно волны ледяного моря, пряди, собранные в сложную, но немного растрепавшуюся прическу, как если бы он долго раздумывал над чем-то таким, что заставляло его касаться волос – неосознанно, в задумчивости – и пряди выбились и рассыпались, расцвеченные приглушенным, синеватым свечением драгоценных камней и редкого серебра.       Такие же синие, того темного, призрачного оттенка глаза, в которых усталость смешивалась с чем-то еще – чем-то очень похожим на злость, и Цзюнь У мог только догадываться, относилась эта злость к нему, к обращениям, к их разговору и фразам, что заставляли Ши Уду думать о чем-то давнем, о чем-то таком, что он хотел бы забыть – или ни к чему из этого, и Цзюнь У пусть и знал о нем многое, не знал тоже многое, и это было частью его темного интереса.       Такие же выверенные, незаметные движения – когда он поправлял разбросанные свитки на столе, и когда недовольно одергивал рукава ниже, как если бы хотел спрятать и закрыть ладони, и те прикосновения, что были такими холодными, но Цзюнь У знал, что за этим льдом есть и другое, редкое и скрытое, что позволяет себе Ши Уду только с теми, с кем по-настоящему близок.       И Цзюнь У к ним не относился.       И сказанное Ши Уду во сне звучало так же холодно, с тем же рассыпающимся льдом и колким инеем, как и в реальности.       - Я буду выполнять обращения Цинсюаня столько, сколько потребуется. Столько, пока он не вернется в Небесный город. И эти обращения выполняю я, - колко, подчеркнуто, намеренно. – Потому это не должно касаться никого другого, - но за острыми обломками этого льда слышалась та же усталость, что и сквозила в его взгляде, делая его синие глаза совсем темными, такими, что если бы Цзюнь У не знал их оттенок лучше, чем что бы то ни было, он бы подумал на какой угодно другой, но не на этот небесный синий.       - Ты думаешь, что так ты поддерживаешь божественную ауру Ши Цинсюаня? А ты догадываешься, что будет с твоей божественной аурой? – Ши Уду был прав – Цзюнь У это никак не касалось, ему и не должно было быть известно, что Ши Уду выполняет чужие обращения, он не должен был замечать эти странные действия Лин Вэнь, не должен был выяснять, кто выполняет обращения Повелителя Ветра, если эти обращения выполнялись так, как должны были выполняться, не должен был говорить об этом с Ши Уду, и это ему не принадлежало, и никто не смог бы понять, зачем он тратит фразы и сказанное.       - С моей божественной аурой, - и снова подчеркнуто, так, чтобы показать, что ему не нужны эти фразы и все то, что может сказать Цзюнь У. – Ничего не произойдет, если я буду выполнять немного больше обращений. И, как я говорил – с чего кого-то должно касаться, как и на что я использую свои духовные силы, и во что может превратиться моя аура, - он злился – и не пытался это скрыть. Точнее, холод, может, и скрывал его настоящие мысли и опасения, но в этом не было той привычной непроницаемости, которой Ши Уду окутывался в общении с теми, кого не хотел подпускать к себе ближе, чем требовалось, и чем он хотел.       - Ты думаешь, что, если, будешь выполнять эти обращения так долго, то Ши Цинсюань вернется? Если бы он хотел – он бы давно вернулся. А так ты только тратишь свои духовные силы. И отталкиваешь его еще больше, - это звучало так, словно Цзюнь У хотел задеть Ши Уду, и показать ему то, что все сделанное не имеет смысла, и обратится такой же призрачной тенью, как обращается туман над водой, потревоженный ледяными волнами.       Сказанное ничего не значило и не стоило – но злость во взгляде Ши Уду вспыхнула и рассыпалась синеватыми искрами, и вместо этой злости осталось что-то такое, что подсказывало Цзюнь У, что он высказал вслух то, о чем Ши Уду и сам знал. То, что он откидывал, как мог, и не позволял себе ни сомневаться, ни переставать выполнять эти обращения, ни ждать того, что Ши Цинсюань вновь поставить выше прочего то, что их всегда связывало, и что им обоим было важно.       Ши Уду, словно не решив, что будет лучше – промолчать или сказать в ответ что-то колкое, в том же тоне, которым он говорил раньше – коснулся неровным движением своих прядей, и шпильки, отсвечивая серебристым и синим, рассыпались по прическе, больше ее не удерживая. Как если бы его движение оказалось таким резким, таким неправильным, что прическа полностью растрепалась и рассыпалась.       Как если бы в этом движении было скрыто то, о чем Ши Уду не хотел говорить.       Он откинул эти рассыпавшиеся серебристыми и синими отсветами шпильки в сторону, таким резким, таким недовольным движением, как если бы это были не шпильки, а что-то ядовитое, неприятное, что-то такое, что ему не нравилось и заставляло отвлекаться на то, на что он отвлекаться не хотел.       Синеватое свечение драгоценных камней рассыпалось по шелковым коврам, и изящное серебро казалось колким инеем, что закрыл собой этот шелк и эту отделку. Как если бы вместо комнаты во дворце они оба оказались на заснеженном берегу моря, и лед сковал штормовые волны, и отсветы лучей солнца казались тусклыми и выцветшими.       - Если ты передумал быть Повелителем Воды, то скажи об этом сразу. А не делай то, что приведет к тому, что ты потеряешь свою божественную ауру и свои духовные силы, - Цзюнь У смотрел на эти упавшие в шелк шпильки – и ему виделось совсем другое, давнее, полузабытое.       Точнее, ему казалось, что полузабытое, но стоило увидеть, как Ши Уду недовольным движением откидывает шпильки из своих прядей на ковры, как воспоминание, такое же отчетливое, такое же высвеченное, как если бы все это происходило совсем недавно, так, как если бы не прошли эти годы, вспыхнуло в памяти.       Как совсем другая шпилька и совсем другой шелк так же упали на ковры, и странные перешептывания шелковых нитей, казалось, таили в себе насмешку и нескрываемое превосходство. И редкое золото ловило отсветы лучей солнца – и в этих вспыхивающих искрах тоже таилась насмешка.       Его тон звучал равнодушно, холодно, непроницаемо – так, как должен был звучать тон того, кому принадлежал Небесный город, и кто просто пришел высказать одному из тех, кто ему подчинялся свое недовольство выполнением обращений. Но это было такой же ложью, как и его маска Скорби и радости, как и его седые пряди, как и его настоящее имя – для всех других божеств.       - Я не трачу столько духовных сил, чтобы их не хватало на выполнение и своих обращений, и обращений Цинсюаня. Ты не сможешь сказать, что я пропустил или как-то неверно выполнил свои обращения. И не сможешь сказать, что я использую духовные силы как-то не так, как не позволено использовать их божествам. Точнее, когда ты мог о таком сказать, - и в ледяном тоне Ши Уду слышались намеки, такие намеки, которые сложно было не отличить, и сложно было не догадаться, что он говорит о Заклинании смены судеб, и о тех давних тайнах и запретах, что он нарушил. - Ты предпочел воспользоваться этим знанием совсем по-другому. И к чему делать вид, что тебя как-то интересует соблюдение ничего не стоящих правил Небесного города?       Сказанное вело совсем не к тому, о чем начинал говорить Цзюнь У, и ему каким-то невероятным образом казалось, что Ши Уду намеренно говорит о том, что их связывало, и о тех давних, неверных тайнах, которые они разделяли, и которые делали их такими похожими.       Как если бы Ши Уду возвращал ему все то, что сам получил – и этот холод, и эту насмешливость в тоне, и этот разговор, что вел к запретному, к тому, что не должно быть сказано вслух, и не должно обернуться фразами, колкими, как рассыпавшийся лед, и темными, как волны штормового моря.       - С чего ты со мной о таком говоришь? – в его синих глазах тонули серебристые отсветы. В его взгляде ничего не получилось бы прочесть, сколько ни пытайся. В его движении, которым он отодвинул в сторону один их множества свитков, что теснились на низком столе, было столько неуловимой небрежности, что смотреть на это движение можно было бесконечно. – Тебе-то что до моей божественности? И до того, куда я трачу свои духовные силы.       И в сказанном было столько ледяного недовольства и нескрываемого недоумения, что Цзюнь У тоже не удержался.       Он не собирался делать ничего такого – ничего, кроме разговора, ничего, кроме неясных фраз, что не показывали бы ничего из его настоящих эмоций – но, словно подчиняясь чему-то темному и хищному, он произнес, с той же опасностью и темнотой:       - Мы можем узнать, прав я или нет.       И без лишних предупреждений, без того, чтобы облечь в сказанное свои самые скрытые, самые неверные мысли, без тех намеков, что были призрачными и незаметными, он резким движением швырнул в Ши Уду бесчисленное множество ледяных осколков.       Как воспоминание о полоске серебристого металла на горле, о несуществующей связи, и о том, как их ауры смешивались и превращались одна в другую.