Лед над водой и глубже

      Хоть это и был сон – долгий, призрачный, такой, что Цзюнь У начинало казаться, что его каким-то невероятным образом затянуло так далеко в эту не-реальность, что он никогда из нее не выберется – но осколки льда получились такими, словно были настоящими.       Он чувствовал их ледяные касания, что осыпались возле него снежной дымкой.       Он замечал, какими острыми, словно отточенные лезвия, они были, когда вонзались в шелковые ковры, и в изящную, с серебристыми украшениями мебель, и прочерчивали на стенах странные, переплетенные узоры, как если бы это тоже было определенным искусством, таким, что создает картины, недоступные простому пониманию.       Он догадывался, что такое опасно, совсем опасно – снег и иней смешивались по этому льду, и создавали такой холод, что никакими духовными силами не получилось бы его не чувствовать.       Но в нем почему-то расцветала странная, ядовитая уверенность, что Ши Уду этот лед не заденет.       И что холод его не затронет.       И что, сколько бы духовных сил он ни тратил на эту глупые обращения Ши Цинсюаня, на эти свитки, что не имели никакого значения, и должны были осыпаться бесполезными обрывками, вместо того, чтобы отдавать им больше, чем своим, чем тем, что должны быть выполнены – его духовных сил должно было хватать на многое, и чужой, обжигающе холодный лед, не должен заставлять его использовать хоть что-то, кроме ленивых, уверенных движений, в которых он был несравнимо лучше любого из божеств.       И Цзюнь У не ошибся.       Его движение с этими обломками льда было настолько быстрым, насколько можно представить, насколько позволяла аура демона, Непревзойденного, аура Безликого Бая, которой он мог окутываться, когда никто – кроме Ши Уду – не знал о нем, не смотрел, и не мог и догадаться об этом давней, темной тайне.       Но этого движения оказалось недостаточно, чтобы попытаться заставить Ши Уду усомниться в себе на какой-то неуловимый момент.       Ответное движение Ши Уду было выверенным, насмешливым – таким, как если бы он не пытался откинуть чужую, сокрушающую силу, а предавался каким-то расслабляющим, незатейливым утехам на горячих источниках, когда ладони сжимают чашу с теплом напитка, а пряди становятся влажными от окутывающего их пара и оседающей влажности, и ленивое удовольствие накрывает, словно медленные, теплые волны, с их небесным синим.       Он словно не сражался в ответ, а просто развлекался – как если бы или был совсем уверен, или не считал это чем-то важным, или его мысли были заняты чем-то другим, не тем, что мог ему дать Цзюнь У, и не тем, что представляла собой их совместная реальность.       Его волны были высокими, штормовыми волнами северного моря – темные, почти без отсвета синего, словно отражающие низкие, снежные тучи, и повторяющие их выцветшие оттенки.       Его волны закрывали собой все пространство, так, что не оставалось ни их фраз, ни этой комнаты, ни льда, что казался таким обжигающе холодным, но холод этих волн заставлял его оседать растаявшей влажностью и ледяными брызгами. Как если бы этот лед никогда не существовал, и был только блеклой тенью, чьим-то давним воспоминанием, чьи черты, размытые и нечеткие, никогда не превращаются во что-то существующее.       Его волны шептали, холодно и насмешливо, что все эти разговоры о том, что у него останется совсем мало духовных сил, что его аура божества выцветет и развоплотиться, что на его место Повелителя Воды и так можно будет отыскать кого-то другого, и не придется выбирать между разными божествами – все эти разговоры были только разговорами, и не имели никакого особого смысла.       Пусть он и выполнял обращения и свои, и Ши Цинсюаня – этого хватало, так, как должно было хватать тому, кто не только прошел Тунлу, но и не развоплотился до призрачного огонька, не стал демоном – а остался божеством.       Но, когда волны осели, и их штормовая ярость больше не закрывала то, что Цзюнь У никак не мог решить, хочет или не хочет он знать – он заметил то, что никак не ожидал заметить. И то, что заставило его почувствовать такое странное, такое неверное смешение темного, хищного удовольствия и такой странной, такой неподходящей тревоги, что это лениво накрыло его теми же волнами, и утянуло на самое дно.       У смешения этих эмоций не было названия – и оно им и не было нужно.       Когда Цзюнь У заметил, что один его ледяной обломок задел щеку Ши Уду, оставив на ней неровный, вычерченный след, как от касания остро отточенной стали, и редких клинков, и мечей, чьи лезвия неуловимо похожи на такой же лед.       Ши Уду усмехался так криво и так ядовито, что Цзюнь У казалось, что он почти слышит его мысли, почти слышит его несказанные фразы, почти чувствует, как его щеку охватывает ледяной холод, что остается от такого касания.       И это было не тем, о чем он догадывался.       И, когда Ши Уду коснулся своей щеки, коснулся этого оставленного следа – как прочерк на чем-то совершенном – ярость в его взгляде смешалась с усталостью. Такой, неявной, тщательно скрываемой, что таится на самом дне, и что скрыта яростью штормовых волн – но это была усталость.       Мелькнувшая на момент ложь, но у Цзюнь У не получилось бы ее не заметить, если бы он и хотел этого, если бы он поступил так, чтобы ее не замечать, если бы он предпочел что-то другое, не разделяя свои мысли между важным и неважным.       Ему казалось, что Ши Уду хотел произнести что-то – что-то колкое, ядовитое, или, наоборот, полное ярости и неприязни, или что-то совсем другое, чтобы показать, насколько для него это неважно.       Но он не произнес ничего. Просто молчал, с этими ледяными волнами северного моря во взгляде, со своими мыслями, что осыпаются серебристым инеем, скрытые от других, с аурой божества, что, казалось, пошатнулась, но это было что-то совсем мимолетное и ничего не значащее.       Он никогда не позволял Цзюнь У узнать о себе больше, чем знали другие, не позволял мелочи, что приносят ему удовольствие, и не позволял давние тайны, что вызывают в нем неуверенность. И поэтому Цзюнь У совсем не удивился, когда Ши Уду промолчал – он не стал бы показывать свои мысли никому. И точно не стал бы показывать их ему.       Произнести что-то означало бы показать правду, не скрытую никакой ложью.       Произнести что-то означало бы позволить увериться в своих догадках, и не сомневаться в том, сколько духовных сил он тратит, и какой призрачной становится его аура.       Произнести что-то означало бы позволить кому-то другому – ему – получить больше, чем получали другие, самые близкие и самые важные.       И поэтому Ши Уду молчал.       И его усмешка казалась еще более кривой, чем до этого.       - Если ты продолжишь выполнять обращения Ши Цинсюаня, пытаясь оставить его божеством, а не обычным человеком, как он сам хочет – ты видишь, что может получиться, - и Цзюнь У позволил себе провести ладонью по оставшемуся следу на щеке Ши Уду – медленно, насмешливо, так, как если бы его такое забавляло и подтверждало какие-то его мысли, но не вызывало никаких эмоций, кроме этой насмешки.       Ши Уду застыл на какой-то короткий момент от этого неровного прикосновения – ярость все так же пронизывала штормовой синий в его взгляде, но к этой ярости примешивалось что-то колкое, как те обломки льда, которыми кинул в него Цзюнь У, и как лед, что осыпался по краям замерзших волн.       Но потом он откинул ладонь Цзюнь У таким же медленным, ленивым движением ему в тон, и произнес непроницаемо, не позволяя догадаться о том, какие эмоции его охватывали на самом деле, и какие непроизнесенные фразы он оставлял себе:       - Не сомневаюсь.       - На божественность Повелителя Воды всегда найдутся и другие. Те, кто захочет оказаться в Небесном городе, и чья аура окажется подходящей, чтобы волны ей отзывались, и позволяли складывать печати и набрасывать заклинания, - Цзюнь У говорил намеренно холодно, жестко, как тот, кто владел Небесным городом, и кто мог решать за других божеств, вместо других божеств, не считаясь с другими божествами.       В этих фразах не было никакого намека, и Цзюнь У не пытался сказать Ши Уду, что он использует свою власть и свое знание об этой давней, запретной тайне, чтобы низвергнуть Ши Уду, если он посчитает, что он не выполняет свои обращения, как они должны быть выполнены, и этим нарушает правила Небесного города и своих давних обязанностей.       Но Ши Уду воспринял это совсем не так, по-своему, как если бы в этих фразах он слышал отголоски давних запретов и скрытых намеков.       И произнес с ядовитым холодом, что казался холоднее, чем те ледяные обломки, что осыпались по комнате, и растаяли, превратившись в дымку и влажность:       - На твое место тоже может найтись кто-то другой. Об этом ты не задумывался?       Ши Уду говорил о чем-то реальном? О чем-то таком, о чем не догадывался Цзюнь У, но что означало какие-то запретные тайны, что скрывал от него кто-то из божеств?       Или это просто была фраза ради фразы? Такая же ядовитая, как Ши Уду привык использовать, когда ему что-то не нравилось?       Эти вопросы оставались без ответов, и заставляли Цзюнь У чувствовать странную, призрачную тревогу, как если бы в этих словах и в самом деле был скрыт какой-то неявный смысл, который он никак не мог понять и услышать.