Лед над водой и глубже

      Этот их разговор чувствовался таким странным таким неправильным, пусть это и был только сон, что, когда этот сон снова изменился, рассыпался бесцветными осколками, как осыпается лед северного моря после долгих холодов, Цзюнь У не отпускала непривычная мысль о том, что он не хотел бы знать о будущем, и не хотел бы видеть такие сны. Но изменить он это будущее тоже никак не мог, и знать об этом будущем казалось чем-то глупым и ненужным, чем-то таким, что приводит к сомнениям и ошибкам. И кажется такой же ложью, как призрачные огоньки над сонной, застоявшейся водой.       В этом новом сне Цзюнь У сразу узнал место, в котором оказался – это был всего-то его дворец. Такой же, каким он помнил его в реальности, и в этой несуществующей, пока еще не сбывшейся действительности, его дворец выглядел таким же, совсем не изменившимся, и это почему-то позволяло ему почувствовать странное удовольствие. Пусть обычно он и не придавал никакого значения всему этому золоту, и изящной, изогнутой отделке, что ловила лучи солнца и рассыпала золотистые искры, и этим мелочам, которые в этом сне казались чем-то привычным и важным.       Он находился за своим столом – и свитки с набросанными на них иероглифами различались так же сильно, как различаются серебристые, остро отточенные клинки, и тяжелые, темные лезвия мечей. Он знал все то, что принадлежало божествам – и знал, что эти свитки написаны Богами Войны.       Он отличал широкие, небрежно набросанные иероглифы от аккуратных и изогнутых – и знал, кто из Богов Войны набросал эти свитки, и знал, что никто не стал бы оставлять столько похожих сообщений, если бы дело не касалось чего-то важного, значимого, чего-то такого, что требовало его присутствия и его ответов.       Он потянулся к одному из свитков, что закрывали почти полностью его стол, заставляя думать о том, что или он давно не занимался делами, пусть такое и казалось ему чем-то недостойным тем, кто владеет Небесным городом, или в мире обычных людей происходило что-то такое, что не получилось бы назвать обыденным. И все эти свитки были молчаливым подтверждением тому, что Боги Войны не стали бы обращаться к нему, если бы сразиться нужно было только с обычными, низшими демонами, и призрачными огоньками, и неприметными духами.       И начертанное в этом свитке подсказывало ему, что мысль о том, что Богам Войны что-то от него понадобилось, была не только правильной, но и такой, что он и сам не был уверен, хочет ли он читать набросанное аккуратным, изящным почерком дальше, или это то, о чем он догадывается и без этих свитков, и о чем он – возможно – не хотел бы знать. Но вынужден знать.       Сплетения иероглифов превращались в историю о демоне, что поднимает высокие волны в северном море, и что воспринимается Богами Войны, как один из Непревзойденных, пусть у них и нет никакого подтверждения, и тени проклятой горы, и темнота Тунлу, закрыли от них это знание, как закрывали всегда, если кто-то из демонов получал то, к чему так стремился, и чья аура не позволяла почувствовать ни духовные силы, ни ту темноту, которой этот демон окутывался.       И Боги Войны в своей обычной, недовольной манере рассказывали в этих набросанных фразах о том, что постоянно получают обращения от жителей поселков на берегах северного моря – и что этих обращений становится столько, что они вынуждены постоянно спускаться в мир обычных людей, и северное море встречает их чаще, чем их дворцы и их владения в Небесном городе.       И что демон, это проклятое создание Тунлу, обрушивает ледяные волны на эти поселки, и затапливает их, и переворачивает лодки, и не позволяет добраться до себя, сколько бы усилий ни истратили Боги Войны.       И в этих свитках говорилось, с яростью и недовольством, что им не удается встретиться с этим демоном и сразиться с ним, сколько бы они ни пытались добраться до этих поселков как можно скорее. И сколько бы ни спрашивали местных жителей, чтобы попробовать отыскать его следы и эту темную, ледяную ауру – никто из них так и не смог рассказать о его внешности что-то такое, что отличалось бы от размытых черт и скрытой ауры.       И никто не мог найти подходящие сочетания.       Цзюнь У вчитывался в эти неровные, пронизанные яростью и злостью сочетания иероглифов – и словно в реальности, словно так, как если бы он знал это сам, и встречал сам, представлял эти опустевшие поселки по берегам северного моря, их обветшалые, покосившиеся дома, и опустевшие, засыпанные тускло отсвечивающим инеем дворы, и тот холод, что накрывал эти поселки высокими волнами.       Никто не хотел оставаться в этих поселках, когда на них постоянно обрушивались эти штормовые волны, и демоны, которых никто не мог отыскать, казалось, касались их реальности своими искаженными, затхлыми аурами. И обращения к Богам Войны не приносили ничего, пусть подношения и отсвечивали золотом слитков, а пряный, с оттенками чего-то сладкого и фруктового аромат благовоний был именно таким, каким и должен быть, если пожелать, чтобы твое обращение было услышано божествами.       И, продолжая читать эти бесчисленные свитки, продолжая погружаться в это северное море, что, словно касалось его осыпающимся льдом и отсвечивало серебристым инеем, Цзюнь У никак не мог решить, то ли ему нахмуриться в том недовольстве, которое он скрывал ото всех, от других божеств и от того, от кого привык скрывать очень многое, то ли усмехнуться – криво, с тем давним знанием, которое досталось ему с того момента, когда проклятая Тунлу осветила жаркими огнями лавы и ее колкими, ядовитыми брызгами то, что Ши Уду одновременно удалось и не удалось пройти этот путь.       Мысль о том, что никто из Богов Войны не знал и не догадывался, что этот демон, с которым у них никак не получалось справиться, и на которого они тратили столько свитков, и обращений, и своего недовольства, когда клинки вместо намеченной цели пронзали только темную пустоту – что этот демон когда-то был одним из них.       Тоже божеством.       Тоже тем, кто принадлежал Небесному городу.       Тоже тем, кто выполнял обращения, и набрасывал сделанное в старых, выцветших свитках, и прислушивался к оттенкам далеких штормовых волн, что всегда подчинялись ему, и отзывались, и отражали его скрытые эмоции.       Было что-то неизменное в том, как божества воспринимали Ши Уду, когда он тоже был божеством - и как это совсем не изменилось, когда он вынужден был стать демоном.       Вызывать их ярость и недовольство у него получалось ничуть не хуже.       Но только никто бы не стал больше считать, что он получает что-то незаслуженное, что-то ему не принадлежащее, что-то такое, что – почему-то – должно принадлежать другим. И никто не стал бы думать, что он пользуется каким-то особенным расположением того, кому принадлежит Небесный город. И никто не стал бы перешептываться, ядовито и тихо, о том, какими возможностями он получает все эти бесчисленные золотые слитки, и этих последователей, и все то богатство, которое казалось чем-то самым желанным и недоступным.       Никто не захотел бы стать демоном вместо божества.       Никто не захотел бы обменять изящную роскошь дворца на штормовые волны.       Никто не захотел бы вместо своих духовных сил получить что-то ледяное, темное, окутанное тенями.       Он откинул все эти глупые свитки в сторону с той же усмешкой, с которой их читал. Но, похоже, стоило снова встретиться с Ши Уду – почему-то в этом сне у него не вызывало никакого удивления то, что они продолжали свое странное, неверное – что? – общение? Связь? Что-то такое, у чего нет точного названия, но что им принадлежало?       Эта неожиданная мысль удивила его настолько, что он никак не мог понять, почему в этом сне он считает возможным просто прийти к Ши Уду? Откуда он знает, где находится Ши Уду, что больше не был божеством, а стал демоном? И почему ему кажется, что их разговоры были чем-то обыденным, чем-то таким, что принадлежало им когда-то давно, но в этом сне между ними больше не скрывались древние тайны, и то расстояние, что всегда разделяло их, словно выцвело и исчезло, как что-то, совсем неважное и давно забытое.       И только ли разговоры были тем, что он себе позволял – это странное, не имеющее своего названия удовольствие, и темное предвкушение, словно подсказывали ему, что он не знает о себе из этого сна чего-то настолько важного, что этот разговор, с которым он собирался встретиться с Ши Уду, мог привести к чему-то намного более неожиданному и увлекающему, чем он догадывался.       И, усмехаясь все так же криво, он коснулся своими духовными силами, что казались смешением льда и инея, заклинания перемещения, что вело на опустевшие берега северного моря, и подсказывало этот путь.