хедканонница

И вот — Нёвилетт влюбляется. Теперь уже совершенно точно.  * Три сотни лет Нёвилетт успевает проработать в Дворце Мермония, прежде чем понимает: кажется, человечество ошибается на его счет. Человечество продолжает швыряться в него грубыми словами: машина, ублюдок, бесчувственный палач — ох. Палач. Нёвилетт никогда никого не казнил, к чему все это?  И тем не менее человечество обвиняет его в бесчувствии, и до какого-то момента Нёвилетт человечеству верит. Все же человечество к чувствам ближе, чем он, верно? Все эти наплывы тоски, приливы любви — и то, как это резко все может отхлынуть, оставить сердце ни с чем, вся эта переливчатость и двойственность, — это ведь человеческие особенности. Откуда он может про это что-то знать?  Где-то на третьем столетии в должности он начинает подозревать, что чувствует не недостаточно, а чрезмерно. Он хорошо знаком с изумлением, он может испытывать что-то сродни человеческому сочувствию, а эквивалент злости сводит его с ума.   С любовью получается сложнее. Любовь — очаровательная. Простая надстройка над сложной человеческой психикой. Защитный механизм, который твердит людям не бросать своих младенцев и продолжать делать новых людей. Нёвилетт подозревает, что ему это должно быть не чуждо, но словить уверенность за хвост не получается. Ему-то делать других людей не надо. Может, и любить ему тогда не надо? На четвертой сотне он понимает, что все же ошибается. За свою жизнь он любил несколько раз. Мелюзин, например. Он любит мелюзин в целом, но вот нескольких любил особой любовью. Не эволюционной, человеческой, но в то же время очень личной. Он любил нескольких морских змей — огромных чудищ с дурным чувством юмора и пятиметровыми хвостами, — и одного дельфина, который на его чувства не ответил, и слава небесам, потому что Нёвилетт не имел бы понятия, что с ними делать. Он любил Фурину. Он все еще любит Фурину. Любить Фурину — это его обязанность, и это тоже не эволюционная любовь, но что-то, что заставляет его верить, что однажды он не сдержится и поправит ей волосы, когда она вновь уснет в его кабинете.  Он любит Ризли. Это уже ближе к эволюционной любви, пусть размножаться они бы и не смогли. Чувство ощущается вовсе не в тех местах, где все предыдущие. Оно ощущается в паху и в горле, а еще в желудке. Не проведи он среди людей пятьсот лет, мог бы Ризли съесть, но нынче это уже сто шестьдесят вторая статья уголовного кодекса Фонтейна, так что Нёвилетту приходится смотреть на крепкие бедра молча. И много думать.  Любовь ему не чужда. Возбуждение, судя по всему, тоже. Вот ты, например. Он… нет, он все же не любит тебя, но…  Это то, что люди зовут влюбленностью.  Нёвилетт бы не посмел заботиться о тебе как о Фурине и желать тебя как Ризли, но в моменты, когда ты кланяешься со сцены, чувств становится слишком много, и ладони замирают посреди хлопка. Ты кланяешься. Тысячи драгоценных камней кланяются вместе с тобой. Они стекают вниз с твоих рукавов и декольте к дощатому полу Оперы Эпеклиз, а люди аплодируют, и Нёвилетт аплодирует тоже. Ты — лучшее сопрано Кур-де-Фонтейна. Ты — женщина, к которой он не знает, как подойти. Не то чтобы этот мир полон женщин, к которым он знает как подойти. Ничего он не знает. А разговоров-то было. Не успевает шлейф твоего платья скрыться за кулисами, Фурина приникает к его плечу и шепчет: — Пойдем, я вас представлю! Ну, просто так. Мне кажется, вы должны замечательно поладить.  Вы не поладите. Поладить — сложиться как паззлы, втечь друг друга как два течения; поладить — это когда стрелка на компасе ваших интересов указывает в одну сторону; поладить — понять, а Нёвилетт не понимает, а когда поймет, зал судебных заседаний будет уже пуст. Никого уже не останется. Но тем не менее Фурина ведет, а Нёвилетт идет за ней. Со стороны выглядит так, будто бы они идут плечо к плечу, но на самом деле в ее руках и кнут, и пряник, и поводок — Нёвилетт все это вручает ей сам. Судя по тому, что он видел ранее, с тобой положено разговаривать только очень богатым или очень пьяным, — но сейчас ты стоишь и шепчешься с работницей сцены. Без софитов камни на твоем платье похожи не на сказку, а на китч, а лицо блестит, покрытое плотным слоем грима.  — Сердце мое! Такая вы были хорошая, просто невероятная, — Фурина хлопает в ладоши. — Госпожа, — ты хлопаешь глазами растеряно, отвлекаясь от коллеги, отпускаешь ее мягким касанием руки по плечу и разворачиваешься: — Такая честь. Мне лестно, что вы оценили это выступление. Фурина сгружает тебе в руки цветы от них двоих — и представляет. Потом представляет Нёвилетта. Имена давно прикреплены в лицам, Нёвилетт знает, как тебя зовут. Ты кланяешься своей архонтке низко, Нёвилетту — вежливо, все в человеческих рамках приличий, и в человеческих рамках приличий Нёвилетт мог бы поцеловать твою руку, прощупать губами вены сквозь тонкую белую перчатку, но драконы так не делают. Как драконы делают? Драконы в таких ситуациях не оказываются. Вот и весь ответ. — Безусловно, — Фурина говорит и жестикулирует за них двоих, внимание привлекает намеренно, и от этого Нёвилетт испытывает еще одну эмоцию, человеческую, абсолютно невыносимую. — Только глухой и слепой глупец не смог бы вас оценить, а мы не глухи, не слепы и уж точно не глупы. Смущение. Так это называется. Топорная эмоция, превращающая в камень, парализующая язык во рту, выжигающая все элегантные мысли в голове. Наверное, с Фуриной это не связано. — Я не буду ставить слова своей правительницы под сомнение, — ты заправляешь прядь волос за ухо. — Видимо, это правда было достойно. — Это было не достойно — это было потрясающе. Да, месье? — и она разворачивается к Нёвилетту. Ты смотришь вежливо, но среди этой вежливости он видит что-то еще. И в этот момент он жалеет, что встречает тебя сейчас, а не лет триста спустя. Ему бы не помешало еще немного опыта. Возможно это помогло бы ему понять, что сейчас сделать. — Вы очень талантливая женщина, мадам. — Я — мадемуазель, юдекс, — улыбаешься ты. — Разумеется, — легко соглашается он; это ведь правда ошибка. — Прошу меня простить, мадемуазель. — Полно вам, вы не могли знать. Разумеется, он знает. Это была деталь, важность которой он принял, когда принял человеческие правила игры. Измена — серьезный аргумент в бракоразводном процессе. Развод — право всех совершеннолетних граждан Фонтейна. Ты — гражданка Фонтейна. Незамужняя. Талантливая. Обворожительная. Это — сложная схема, и на нее много чего цепляется. Нёвилетт смутно представляет, как твоя обворожительность, измены и гражданство Фонтейна складываются в одну картинку, но они складываются — и все путается. Ему бы еще триста лет, да триста лет ты не проживешь. Нет времени разбираться. И тем не менее: почему ему так страшно сделать что-то не так? Он нечеловек среди людей — он уже делал вещи не так.  — Все он знал, — отмахивается Фурина. — Я ему очень много про вас рассказывала, даже пластинку вашу ему дарила. Месье был без ума. — Можно и так выразиться, — соглашается Нёвилетт; пожалуй, это хорошее место, чтобы сделать комплимент. Он ничего не говорит. Разумеется, он ничего не говорит. Не при свидетелях. Не в глаза. Возможно в письме. Что бы Фурина ни затевала, это не складывается. Она еще немного беседует с тобой — все в рамках этикета и чуть за рамками, — чтобы и прийти не просто так, но и тебя уставшую не слишком задерживать. Они уходят, и уже за пределами Оперы, насмеявшись и намахавшись горожанам, Фурина цокает языком:  — Нёвилетт. И это, разумеется, не предвещает ничего хорошего, ее интонации Нёвилетт знает как себя — плохо знает, но этого достаточно, чтобы понимать, с чем он имеет дело. Сейчас он имеет дело с волной, которую не избежать: — Слушаю. — Проще уж встретить лицом к лицу. Лицо Фурины выглядит одновременно недовольным и веселым. — В следующий раз придешь с цветами.  — Мне казалось, ты отвечаешь за дарение цветов в таких ситуациях, — аккуратно отвечает Нёвилетт, но все внутри сжимается — от смущения и не только. Фурина смеется: — А я вообще за пределами этой “такой ситуации.” Просто подари женщине цветы. Это ни к чему не обязывает, а ей будет приятно. Учитывая, что ты без ума. От творчества, разумеется. От творчества. Фурина права. Нет ничего дурного в том, чтобы отдать должное талантам другого человека, — а во избежание неловких сцен цветы можно отправить на дом. И в таком случае, к ним даже можно прикрепить письмо.