хедканонница

И все-таки ты хорошая девчонка. В Меропиде много хороших девчонок: хороших в скобках, хороших с оговорочкой — аферисток, воровок, убийц, — а ты просто хорошая. Наверное, поэтому ты и не мотаешь здесь срок, а просто приходишь по пятницам. Бегаешь со своими бумажками, занимаешь пустующий кабинет младшего сенешаля, отбираешь у Ризли пяток охранников — и работаешь. Ну или что ты там делаешь. — Герцог, пожалуйста, — ты недовольно оборачиваешься; таким голосом говорят «герцог, отвалите», с таким лицом говорят «отъебись, будь добр» — но ты только уточняешь: — У меня пропуск до семи вечера. Мне нужно работать. — Работайте, — а-ля рассеянно отвечает Ризли, пальцем подтягивая по столешнице заполненный тобою бланк. — Я разве мешаю? Он стоит за твоим стулом, опираясь локтем на высокую спинку, и определенно разве-мешает. — Я не могу сосредоточиться, когда вы, — ты выдергиваешь из-под его руки документ, — трогаете мои бумаги и дышите мне в затылок, Герцог. Ты кладешь лист на стопку бумаг, берешь ее в руки, постукиваешь торцом по столу, выравнивая, и откладываешь на угол. Оттуда все тоже хорошо видно. В графе «заключенная» — имя барышни, которая три года назад поступила в Меропид после того, как задушила насильника своей сестры. Сидеть ей еще лет десять, но судя по бланку, ты считаешь, что десять — многовато. Этим ты здесь и занимаешься: ищешь хорошее в преступниках, чтобы потом ткнуть Юдекса носом и запросить пересмотр срока. Достойная работа, нужная. Возможно, ты даже справляться с ней начнешь нормально лет через пять. А пока только носишься, ведешься на ерунду и отчитываешь Ризли за цинизм. — Как скажете, моя хорошая, — уверяет он тебя, а потом добавляет: — Я могу не дышать. Не дай бог прическу вам попорчу. — Вопрос не в прическе, — терпеливо повторяешь ты, сложив руки перед собой; раздражение будто морской волной слизывает — и вот ты уже глядишь на него, как на надоедливого ребенка, а не «ну вроде как даже почти начальника». — А в том, что вы меня отвлекаете. Ризли хмыкает. Даже будто бы довольно. — Я — такой отвлекающий? — и повторяет, словно это был комплимент. — Каков кошмар. Ты и он — у вас нет ничего общего. Ваши миры соприкасаются только по пятницам, с одиннадцати утра и до семи вечера, когда ты приходишь надушенная ванилью, с высокой прической и в нарочито-закрытом платье. За пределами рабочего костюмчика он видел тебя один раз. Оказалось, что духи ты все же любишь тяжелые, платья — более откровенными, а волосы — носить распущенными, — но его это все не касается. А хотелось бы. Ризли привык быть последовательным. И тем не менее почему-то он тут стоит, хотя абсолютно не хочет тут стоять; и почему-то он не хочет тут стоять, хотя вроде бы должен хотеть. Ответ мог быть только один, и это даже немного смешно. Двадцать лет в жестянке под водой — столько нужно уважающему себя мужчине, чтобы начать влюбляться без единой на то причины. Стыд-то какой. Ну просто анекдот. И вот что ему с этим делать? — Герцог, — с расстановкой повторяешь ты. Таким тоном этот титул звучит еще несуразнее, чем обычно. Ты — красивая, звонкая, манерная, воспитанная. Он — уголовник. Герцог, ага. Как свинью в фрак рядить. — Да все, все, — он убирает руки со спинки твоего стула и делает шаг назад. — Ухожу. — Спасибо, — ты тут же опускаешь взгляд в свои записи. Серьезная донельзя, будто наблевавший котенок. Немножко обидно видеть, насколько тебе с ним неуютно. Ризли привык быть некомфортным. Ему никто никогда не говорил, что он душка, но сейчас его режут его же острые углы. Сам виноват, сам виноват. Не очень это хорошо, но как бы и хуй с ним. Увольнительная, Пуассон, секс с бывшей, а там если не попустит — можно и выстрелить себе в башку. Ризли салютует тебе и идет к двери. На пороге его останавливает твой голос. Ты почти прокашливаешься, прежде чем все же сказать: — Если хотите, вы можете принести свои бумаги и поработать вместе со мной, — а потом не удерживаешься и добавляешь: — Вот. И это «вот» звучит так несуразно и так очаровательно, что он не находит в себе другого ответа — только жмет на дверную ручку и хмыкает: — Как мило. Не буду вас отвлекать, миледи. Ничего хорошего из этого все равно не выйдет. Ну куда к тебе, хорошей, наивной, полной надежд, — ему. Такому.