Дым без огня

Город лежал перед ним, нелепый, разнородный, словно из лоскутов сшитый. И серый, будто пеплом присыпанный. Только кое-где как угольки под сажей тлели алые огоньки. Протяни руку, подуй — и вспыхнет, раскрасит эту унылую горькую серость. Но нельзя, нельзя! Руслану хотелось зажмуриться, закрыть глаза руками, не видеть — но он не мог. Весь был непрерывным взглядом. Да и хватило бы рук, он все равно шкурой, нутром, сутью чувствовал каждый уголек. Каждую искру не вспыхнувших еще пожаров. Кто-то закашлялся, совсем рядом. Налился тяжестью ошейник, потянул вниз. — Дым!.. Он распахнул глаза, просыпаясь. Тела не чувствовал, только ошейник давил. Хозяин смотрел снизу вверх, кончиками пальцев только касался цепи. Уронил бессильно руку. Зашелся в кашле. Комнату заволакивал дым. Руслан отпрянул от дивана, метнулся к окну, толкнул всем собой намертво закрашенную форточку, распахнул, чуть не выбив стекло. Забился в угол между шкафом и дверью в прихожую, сжался, закусил костяшку большого пальца. Охотник сделал глубокий вдох, откашлялся, перекатившись на бок. Задышал медленно, полной грудью, растер виски. Встал, зачем-то подхватил плед. Руслан наблюдал за ним из-под ресниц, вгрызаясь в палец. Глубже втянул голову в плечи, когда хозяин подошел. Охотник укрыл его, осторожно отнял руку. Руслан дернул плечами, бросил резко: — Я тебя чуть не убил! В ответ кивнули, неодобрительно рассматривая покрасневший палец. — И ты ничего не сделаешь? — с отчаянием спросил Руслан, сорвавшись на крик. Хозяин поднял на него спокойный взгляд. — А должен? Руслан выдернул руку из его ладони. — Ты обещал! — вскрикнул-всхлипнул, стиснул плечи до боли. — Ты говорил, что так не будет, что моя сила под контролем! Но ты не можешь контролировать ее, когда спишь! Охотник вздохнул, сел рядом, вплотную. Вытянул ноги, равнодушно глядя в окно. — Выходит, не могу, — сказал ровно. — Но ты сможешь. Цокая когтями по рассохшемуся паркету пришел Фунтик, втиснулся рядом с хозяином, сложил на него лапы. Посмотрел снизу вверх, вывалив раздвоенный язык. Охотник рассеянно почесал его шею. Руслан поморщился, спрятал лицо в коленях. Глухо спросил: — Почему ты так к нам относишься? Почему вообще меня терпишь? Ведь я… Голос предательски сорвался, глаза жгло, словно в них искры попали. Охотник притянул его к себе, обнял, выдохнул в макушку: — Рассказывай. Руслан жадно, с хрипом втянул воздух сквозь зубы, зажмурился, вцепился в его футболку. Шумно. Голоса поднимались под высокий потолок, преломлялись, отражались: не разобрать, где торгуются, кого окликают, кто смеется. Хотя нет, смеется бегущая в обнимку с новым рюкзаком белокурая девочка; чуть не врезается, но он успевает отступить. Зажимает уши ладонями, в горле колотится — ну посмотрите на меня! Помогите! Я не знаю, где я. Я не знаю, кто я. Но в глазах спешащих, думающих о чем-то своем людей — пустота. Продавщица хмурится, поднимает опрокинутый манекен, небрежно выдергивает руку из сомкнувшихся на ней пальцев. У него нет силы удержать ее. Его голос никто не слышит. Злость поднимается волной, смывает все ощущения и мысли, кроме одной — да заметьте меня! Помогите же! Почему вы ничего не делаете! И мир вспыхивает алым. Он смеется и смеется, и вокруг только густой черный дым, и он — часть этого поднимающегося к небу дыма, и так легко! Пока не смотришь вниз. Сирены пожарных машин бьют по ушам, кричат люди, стены павильона облизывает жадное пламя, вырывающееся из окон. Те, кто его не замечали, смотрят с ужасом. Их страх, отчаянье, злость бьются под кожей. Он опускает взгляд на свои руки, сжимает кулаки. Крыша под ногами горячая и хрупкая, топнешь — посыпется горящими обломками. Может, кому-то на голову… Он жмурится и бросается прочь. Это не то, чего он хотел! …ночью зябко, свет фонарей жжет глаза, улицы пустеют, становятся неуютными и холодными. Хочется спать — не знал, что умеет уставать, но, кажется, умеет. Робко толкает дверь гостиницы, заходит-просачивается внутрь. Администратор за стойкой дремлет, на стук лишь чуть приоткрывает глаза, косится на монитор камер наблюдения. Он машет рукой перед ее лицом, обмякает со вздохом, навалившись на стойку. Читает на бейджике: «Администратор Дарья. Рада ответить на ваши вопросы!» — фыркает невесело. Пересчитывает глазами ключи на щите за ее спиной. Решительно перегибается и снимает один. Администратор только чуть вздрагивает. Ключ в замочную скважину попадает со второй попытки — руки дрожат. Запирает за собой тщательно, на миг прижимается лбом к двери. На кровать падает, не расправляя ее, тут же закрывает глаза. Засыпает. Во сне его беспокойно и жарко, и корчатся тени чудовищ, тянут темные когтистые лапы, а за спиной стена, и бежать некуда. Хочется, чтобы все это исчезло, и послушное пламя слизывает злые тени. Просыпается медленно, почти счастливым. Видит город вокруг, умытый рассветными лучами, зеленый, красивый. Кричащий проклятыми сиренами. Гостиница полыхает, а ему вспоминается сонная администратор Дарья, которой он не вернул ключ. И хочется кричать вместе с городом. Руслан дрожал, спрятав лицо на груди Охотника, тот бережно гладил его по спине. Не прерывал, не ободрял — просто слушал. Дышал, большой и надежный, принимающий. Фунтик заскулил тихо, уткнулся мордой в живот Руслана, подбадривая. Когда слова закончились, Руслан так и замер, закрыл глаза. Его все еще колотило. — Дым, — вздохнул Охотник, покачал головой. — Как тебя все-таки звать? — Руслан, — выдохнул глупое, невесть с чего привязавшееся имя. Хозяин потрепал его по голове, велел мягко: — Спи. Все будет хорошо. Удивительно, но Руслан ему верит.

* * *

Машину оставил на Первой левой улице — по размокшей от дождя грунтовке, ведущей в балку, даже его нива бы потом не взобралась. Засунул руки в карманы, неодобрительно покосился на плачущее небо — перестарался, кажется — побрел вниз, рассматривая проглядывающие через мокрую зелень разваливающиеся домишки. Они всегда наводили на Добрыню тоску, но Актеону здесь нравилось. «Поближе к костям, — смеялся он, вытянувшись на рассохшейся лавке под запущенным виноградником. — Поздно в моем возрасте менять привычки». Пронизанный летним солнцем, этот брошенный закуток Кизитиренской балки казался почти уютным. Дождливая серость заставляла вспоминать совсем другое время. Улицы бурлили водой. Когда нива в очередной раз нырнула почти до фар, Добрыня дежурно взмолился, чтоб не заглохла. Он перебрал уже все заговоры вплоть до злого «да угомонись ты, дрянь», но у природы было свое мнение. Телефон разрывался — каждый миг где-то происходило что-то. Затопило подвал, в котором люди занимались танцами, повалило дерево поперек линии электропередач, потоком снесло машину в кювет… Добрыня очень надеялся, что мокнущие и борющиеся с ветром маги начнут находить зерна, рожденные этими невзгодами. Потому что собравшись в один узел эта буря рискует стать небывалой для Ростова катастрофой. У светофора опускал рога снесенный с рельс трамвай. Добрыня аккуратно объехал его, затормозил на светофоре, пролистал сообщения. Лаконичнее всех был Охотник, только это не радовало. «Пусто». Добрыня погладил лежащий на соседнем сидении жезл, проследил вязь символов. В отдалении сверкнула молния — над вокзалом, если чутье не подводило. Одновременно с громом завибрировал телефон. — Нашел, — весело сообщил Актеон. От его интонаций руки похолодели — искреннего смеха в его голосе было ни грамма. Он готовился к битве. — Где? — Добрыня вцепился в руль, сверля взглядом светофор. — Парк Горького, у западного фонтана, — Актеон цокнул языком, — Губа не дура, присосаться к такому сильному месту. Вздохнул, сказал тише и серьезнее: — Тут в низине Буденновского народ застрял в ресторане, а неподалеку потоком снесло ребенка. Не вытащили. Можешь представить, сколько здесь сейчас страха? Остальное как ручьи в низину стечет. — Я соберу остальных, — Добрыня вжал газ не дожидаясь, пока желтый сменится зеленым. — Не лезь к нему один. — У нас центр смоет к Аиду, если птенчик вылупиться, — протянул Актеон. на фоне что-то оглушительно треснуло, грохотнуло, закладывая уши. — Сереженька, это ты в меня целился или молнии просто от рук отбились? Добрыня зашипел. Нива вильнула, объезжая заглохшую машину. Чеховский уже, еще немного… — Ты что задумал? — Не знаю пока, — вздохнул Актеон. — Одно знаю: ему здесь не место и позволить этому быть я не могу. — Подожди меня! — Боюсь, времени нет, — отчетливо представилось, как он стоит, в промокшей своей самошитой рубахе, босой, с липнущими к щекам и шее волосами, и улыбается со светлой печалью. — Помолись там за меня своему богу — любому из двух. Отключился прежде, чем Добрыня успел рявкнуть, Закусив губу, вывернул руль на полной скорости сворачивая на Ворошиловский поперек всех правил. Вслепую набрал Охотника. — Где ты? — рявкнул. — На Стачках. Куда? Вот кто умел не задавать лишних вопросов! — Западный фонтан, Горького. Бегом, и вызвони, кого успеешь! Перед Семашко машина все-таки заглохла. Выругавшись, Добрыня схватил жезл и вылетел прочь, оставив дверь нараспашку. Промок до нитки мгновенно, хлещущая вода залепляла глаза, ветер толкал в спину, почти сбивая с ног, словно торопил. По лестнице, спускающейся к нижнему цветнику парка, почти скатился, как подхваченный потоком камень. Разглядел за пологом дождя фигуру Актеона у фонтана, облегченно перевел дух. Только когда подбежал ближе, понял, что поторопился. Он стоял, уронив голову, словно бы распятый на незримом кресте. Пульсирующие нити, сплетенные из струй дождя, ныряли по бледную кожу, оплетали руки и шею. Казалось, он не дышал вовсе, но будто почувствовал чужое присутствие. Поднял мутный от боли взгляд, улыбнулся бледными до синевы губами. — Ты вовремя, — выдохнул, и тут же скривился, повис на нитях сломленной марионеткой. Стон терялся за грохотом ливня, но Добрыня все равно услышал, бросился к нему. — Нет! — рявкнул Актеон. Снова косо улыбнулся: — Сереженька, ты же знаешь, я жуткий эгоист и не люблю делиться. Вот не захотел отдавать фантому центр города. И с тобой делится этим зерном не буду. Его тело снова прошило судорогой, нити вздулись, проступили сквозь кожу неровными буграми. — Ты что сделал?.. — выдохнул Добрыня. — Попытался выполоть росток. Не очень получилось, корни просто проросли в меня, — Актеон закусил губу, зажмурился. Вытолкнул сквозь онемевшие губы: — Прости, тебе придется это закончить. Добрыне показалось, что он оглох. Ни шума дождя, ни стона сгибающихся под ударами ветра деревьев. Только голос Актеона остался, тихий, срывающийся от боли: — Не знаю, что станет, если умру от разрывающего меня зерна. Выжечь будет надежнее. Вдох, воздух пополам с водой, казалось, что легкие жжет. Пальцы онемели, дерево жезла было словно холоднее льда. «О чем ты меня просишь?.. я не могу!..» Добрыня смотрел на Актеона не отрываясь, видел, как пережевывает хрупкое человеческое тело сила, не предназначенная для него, видел боль в глазах и безмолвное извинение. Поднял жезл. В ушах еще гудело, когда заливший мир ослепительный свет покинул глаза. Добрыня привычно потер веки, медленно подошел к телу Актеона, тяжело осел рядом. Зачем-то попытался найти пульс на расцвеченной узорными шрамами шее. Обернулся, услышав торопливые шаги. — Я опоздала, — выдохнула раскрасневшаяся Княжна. Опустилась на колени рядом, бледные тени от ее рук потянулись к телу, ощупывая, пытаясь отыскать жизнь. Ее лицо горько исказилось. Отвела глаза, прикрыла рот рукой, стараясь не плакать. — А фантом?.. — спросила тихо. — Угрозы больше нет, — Добрыня глубоко вздохнул. Заставил себя расправить плечи. Буря собиралась бушевать еще долго. Нужно было ее пережить. Приземистый, с низко надвинутой на окна крышей домик посередь запущенного и заросшего молодыми кленами сада был совершенно заброшенным. Поникшая полынь качала головками вдоль забора, виноград печально ронял листья и сморщенные ягоды. Добрыня прошел через открытую калитку в покосившемся, местами и вовсе упавшем заборе — у Актеона вечно не доходили руки его обновить, или отремонтировать дом, а от телефонов строителей, которые Добрыня ему подбрасывал, только отмахивался. Ему нравилось это старое, запущенное жилище, будь его воля и электричество бы не проводил, ретроград. Добрыня усмехнулся горько, провел ладонью по покосившейся стене, заглянул в слепое окно. Все было таким, как он помнил, и совершенно другим — потому что человека, что здесь жил, больше не было. — Мертвые не возвращаются, — сказал тихо, словно бы все еще спорил с Охотником. За спиной рассмеялись. Обернулся рывком, перехватил пытающуюся ударить его руку темнокожей женщины. Быстрым взглядом скользнул по лезвию, заменявшему ей ладонь. Сжал. По ее коже пробежали электрические искры, она выгнулась от прошившего тело разряда, зашипела, попыталась вогнать вторую ладонь Добрыне в живот. — Не калечь его! — велел смеющийся голос. Добрыня встретился взглядом с зелеными глазами седовласой женщины, с улыбкой наблюдавшей за дракой. Потянулся за жезлом, но не успел. Плечо темнокожей врезалось в грудь, она всем весом впечатала его в стену, вышибив воздух. Ее тело дергалось от электрических разрядов, но она все-таки умудрилась загнать ладонь-лезвие в стену, прижав Добрыню собой. Седовласая приблизилась неспешно, подол длинного платья цвета гнилой листвы цеплялся за лопухи и одуванчики. Но руку к горлу Добрыни выкинула стремительно, не увернуться. Мир поплыл перед глазами. Боли не было, только накатила валящая с ног слабость. Жезл выпал из пальцев, стрельнуло в шее, словно от нарыва. — Ты не умрешь, не бойся, — сказала ласково. Погладила его по щеке невесомо, в нос ударил тошнотворно-сладкий запах гноя и горький — гари. — Не мне решать твою судьбу. Но если встретишься с кем-то и передашь мой подарок, за его жизнь я ручаться уже не смогу. Коснулась плеча темнокожей помощницы, та отступила, все еще дергаясь, а Добрыня медленно сполз по стене. — Что ты со мной сделала? — процедил сквозь зубы. Горло пережимало от ярости, но тело не хотело, не могло бороться. — Ты немного поболеешь, — улыбнулась седовласая. Смотрела при этом почти с сочувствием. — Это просто чума. Сейчас такое лечат. Но у тебя — не раньше, чем я позволю. Она наклонилась, вытащила из внутреннего кармана его куртки телефон. Сил не было даже на то, чтобы перехватить ее руку. — Прости, но я не хочу, чтобы мне мешали.