Дым без огня

Почему его принесло на этот конец Пушкинской, не знал. Сидел на качелях посередь бульвара, обвив руками опору, слепо глядел на окна вытянувшихся к небу новостроек, загорающиеся по одному, как огоньки новогодней гирлянды. Когда пришел в себя где-то над левым берегом, рванулся к Княжне — ее единственную хоть предполагал, где искать. Но квартира оказалась разгромлена, по ней бродили мрачные полицейские, прикрывающиеся папками от капающей с потолка воды, да вяло матерящиеся сантехники кружили вокруг полопавшихся труб. Тела не было. Руслан понятия не имел, радоваться этому или пугаться еще сильнее. У девчонки-Стрелы знал только подъезд, забрался почти во все квартиры, уже понимая, что это бесполезно — магов обычно чуял загодя, каким-то шестым фантомным чувством, но сейчас куда не пойди было пусто. Всякая пакостная мелочь вылезла из углов и выла на перекрестках, пугая мелких детей и путая водителей, словно почуяла вседозволенность. Парочку особенно опасных Руслан придушил, просто от злости и бессилия. Полюбовался на громкую ссору двух водителей из-за поцарапанного крыла — благодарны быть должны, что не мордами встретились, но раз могут орать, значит живы. Остальных фантомов просто расшугал, чтобы не сильно расслаблялись. Весь город, казалось, дрожал, словно механизм, в котором разболтался один винт и теперь вся конструкция готова была рухнуть. Руслан не мог придумать, как удержать его. Закрыл глаза, нагнулся к коленям, зажмурился, пережидая панику словно приливную волну. Выругался сердито, подскочил. Ближайшая урна вяло задымилась, Руслан недовольно покосился на нее. Интересно, придурки-курильщики когда-нибудь научатся гасить свои сигареты? Охотник хоть не забывал никогда стряхивать уголек… Тряхнул головой, отвернулся. К черту, пусть горит, его не касается!.. На краю детской площадки замер высокий длинноволосый мужчина, рассмеялся невесть чему. — Какой ты беспокойный! — заметил словно бы одобрительно. До Руслана не сразу дошло, что это — ему. Втянул голову в плечи, отступил медленно, готовясь сорваться с места. Незнакомец магом не был, конечно. Будь тут Фунтик, уже изошел бы на рычание, да бока себе хвостом бы стесал. Руслан еще не выучился так чуять себе подобных. — Не бойся, — в сумерках было не различить, но, кажется, незнакомец улыбался. — Я догадывался, что ты придешь сюда. Хотел поговорить. Подходил медленно, как к дикой кошке. Руслан напряженно следил, и только когда он выступил под свет тусклого фонаря, узнал наконец-то. — Актеон, — процедил, отступил еще на полшага. Фантом поморщился, как от зубной боли, на миг прикрыл глаза ладонью, тут же снова сверкнул улыбкой. — Это не моё имя, — сказал рассеянно, не споря, словно повторяя прилипшую мантру. — Бреши больше, — оскалился Руслан. — Охотник тебя узнал. Он вздохнул, поднял руки, капитулируя, сказал примирительно: — Это сейчас не важно. Я искал тебя не ради споров о моем драгоценном имени. — Тогда расскажи, почему искал именно здесь? С чего вообще я тебе понадобился? — Руслан потер шею. Никаких следов от утренней драки не осталось, только горло слова заболело. — Ты наш брат, — мягко сказал Актеон. — Ты запутался, потерялся, но ты один из нас. Руслан фыркнул сердито, бросил зло: — Подружке своей это скажи! Актеон нахмурился, повел плечами, губы поджал неодобрительно. — Скажу, — ответил серьезно, даже угрожающе. Тут же снова улыбнулся: — А что до места… Давай я тебе кое-что покажу. — Ты еще конфетку пообещай, — Руслан смерил его мрачным взглядом. Смеялся он красиво, негромко и мелодично, по-доброму. Искренне. Ему хотелось поверить. Кажется, Руслан начинал понимать, почему за ним шла община. — Можно и конфетку, — сквозь смех сказал Актеон. Обернулся на новостройку, указал на одно из окон, с теплыми рыжими занавесками. — А вот и она, — сказал неожиданно серьезно и печально, — но, боюсь, будет горькой на вкус. — Что там? — настороженно спросил Руслан, сделав шаг вперед. Совсем маленький, и все еще готовясь рвануть прочь в любой миг. — Ты не помнишь, но это нормально, — ответил Актеон невпопад, словно себе самому, — но это то, что стоит вспомнить. Руслан недовольно покосился на него: «С кем ты вообще разговариваешь?». Но переспрашивать не стал. Указанное окно тянуло к себе, словно Руслан был мотыльком. Казалось, именно его он высматривал весь вечер, но никак не мог узнать. Поднялся легко, прижался к стеклу, слушая усталые женские голоса и тихий смех, такие знакомые. Через полупрозрачную тюль было не разглядеть лиц, и он просочился через приоткрытое навстречу прохладной октябрьской ночи окно. Осторожно опустился на пол в стороне от людей, хотя знал прекрасно — никто его не увидит. Он знал их, и полноватую крашеную блондинку с искусственными кудрями и широкими мягкими жестами, и вторую, чуть сутулую, с убранными в косу густыми темными волосами женщину, нарезающую салат под разговор. — Ну нет, теперь, пока новый аэропорт не откроют, никуда не полетим, и Антошке запретили, — говорила она почти сердито. — Впрочем, не очень-то он рвался домой на Новый год. — Прижился, — тепло улыбнулась блондинка, глядя на стоящую на столе фоторамку. На картинке молодой парень стоял на берегу широченной реки, держа на ладони солнце над шпилем высоченного собора. — Может, вы к нему съездите? — В Петербург? Зимой? — рассмеялась хозяйка, стряхнула нарезанные овощи в миску. — Вот уж нет!.. Фото того самого Антошки на берегу Невы рассыпалось пикселями, сменилось другой, чуть смазанной картинкой. Всего лишь долговязый мальчишка, стоящий в обнимку с пестрым надувным мячом посреди каких-то зеленых кустов, с мокрыми темными волосами, липнущими к щекам, в растянутой футболке с дроидом. А Руслан глаз отвести не мог. Зачарованно потянулся к фотографии, но так и не коснулся лица широко улыбающегося мальчишки. Своего лица. За спиной рассмеялась чему-то мама. Щелчок зажигалки, еще один. Приятели с хохотом перебегают через дорогу, а он останавливается, якобы на красный. Через плечо оборачивается, краем глаза ловит темный силуэт в зелени. Щелчок. Колесико прокручивается, высекая искры. Еще далеко. Может, пронесет. Сказки врали, всегда врали. Чудовища не живут под кроватями, не прячутся в ночных тенях. Они нападают посреди улицы, под ярким солнечным светом. — Руслан, чего застрял? Торопливо перебегает на моргающий зеленый, улыбается криво в ответ на подколку, пихает друга локтем в бок… «Как его звали? Нет, не помню». Прощается через квартал, наспех выдумав предлог, сворачивает почти бегом в ближайший проулок. Чудовище цокает когтями за спиной, следует чуть в отдалении, неотступно. Руслан добегает до приземистого домика с заколоченными окнами, прижимается спиной к его стене, выставляет вперед руку с зажигалкой. Ждет. Чудовище неохотно вылезает на широкий пятачок двора между чистенькой четырехэтажкой и новенькой кирпичной свечкой, смотрит на Руслана, покачивая уродливой, словно из двух неравных половинок сложенной башкой. Хочется бежать, но не поможет. Хочется зажмурится, но нельзя. Нужно смотреть. Щелчок зажигалки, огонек совсем крошечный, бесполезный против такой туши. Но если посмотреть сквозь него на чудовище, можно представить, что оно горит. И оно сгорит. Обязательно, как все до него. — Ой, какой симпатичный мальчик, — тетя Алла улыбнулась словно бы так и замершему на месте Руслану. — А кто это? Он сжался, отступил к дверям, почти налетев на невесть откуда взявшегося Актеона. Тот успокаивающе сжал его плечо. Тетя продолжала с интересом рассматривать фотографию, не выказывая ни капли узнавания. Мама обернулась на фоторамку, нахмурилась растерянно. — Не знаю, — ответила равнодушно. — Может кто из Антоновых приятелей, или еще откуда-то затесалась. Потянулась за пультом, переключила небрежно, тут же заулыбалась:  — Ой, а это с выпускного Антошки! Такой кавалер вырос… Будто предыдущая фотография правда ничего для нее не значила. Будто Руслана и не было никогда. — Они… — дыхание сорвалось, он обхватил себя за плечи. — Не помнят, — подтвердил Актеон, провел пальцами по фоторамке, растер пыль на подушечках. — Память людей пластична. Мы в ней не задерживаемся. —…детскую уже лет сто как надо разобрать, сделать кабинет Ванечке, и полки поставить на всю стену, как я в юности мечтала. А все руки не доходят, хотя Антошка уже года два как съехал, — вздыхала мама. Руслан вывернулся из рук Актеона, спиной вперед отступил в коридор. Осмотрелся словно в первый — в миллионный! — раз, бросился к знакомой двери. В комнате было темно и пыльно. Костюм к первому сентября, который он так и не надел, все висел в чехле на ручке шкафа, кактус Василий на подоконнике давно отцвел, покрывало на диване топорщилось, из-под него торчал край одеяла. Это была его комната, его грязный мяч в углу и старенький ноутбук на столе, и скомканная футболка, торчащая из-под дивана, и неровные книжные ряды на полке! Антон уехал в свой Питер раньше, чем они переехали на эту квартиру, прежде чем эти дома даже достроили! Но об этом никто не помнил. Руслан выдвинул нижний ящик стола, достал прошлогоднюю тетрадь. Сел на пол, по памяти нашел пальцами на ковролине пятно слипшегося ворса — след пролитого да так и не отмытого клея. Пролистал линованные страницы, заполненные упражнениями по французскому. Подумал: почерк у меня, конечно, был как у курицы. Позорно всхлипнул, обнимая тетрадь, зажмурился, раскачиваясь на месте. Почему? Почему это все — с ним?.. Руслан прижался спиной к стене остановки, обернулся украдкой, через прозрачный пластик наблюдая за притаившимся у фонтана чудовищем. Нашарил в кармане зажигалку. Резко дернулся в сторону от толчка. Приятели заржали, как бешенные гиены, посыпалось бесконечное: «Че ты такой нервный?», «Не боись, свои!» и набившее оскомину «Привет космонавтам!» Идиоты. Чудовище уже забралось на крыши ларьков и, свесив рукокрылья, с любопытством наблюдало за сценой. — Идите вы, — выдохнул Руслан устало. Но вопреки словам, развернулся пошел прочь сам, не обращая внимания на окрики и протяжное: «Вот истеричка». Стиснул зубы, зажмурился на миг, с трудом не срываясь на бег. Тихий голодный клекот щекотал спину. Руслан дернулся в первый же открытый проходной двор и с размаху налетел на женщину в темной шляпе с широченными обвислыми полями. Отпрянул, невнятно бормоча извинение, но его уже поймали за руки. — Сорри! — сверкнула белозубой улыбкой из-под шляпы даже не пошатнувшаяся от столкновения прохожая. Английский у нее был быстрый и не слишком разборчивый, но дежурное «ты в порядке, малой?» не разобрал бы только кретин. Кожа у нее была чуть светлее, чем у совсем темных студентов меда, которых Руслан видел в автобусе, а по-русски она не говорила, кажется, вовсе. Он торопливо высыпал на нее весь свой словарный запас извинений и заверений в своем благополучии, обернулся нервно на шелест ярких пластиковых перьев чудовища, решившего не дожидаться конца беседы. Попытался аккуратно вывернутся из рук незнакомки. Но она проследила его взгляд, цокнула языком удивленно. Сама потянула его к распахнутым воротам, увешанным указателями и вывесками, покровительственно бросила на своем жутком диалекте: — Не бойся, детка, оно тебя не тронет. В этот миг значение перестали иметь и бесцеремонность незнакомки, и ее произношение, и гадкое снисходительное «детка». Руслан вцепился в ее руку, выпалил: — Ты видишь? — О да, — расхохоталась она. Аккуратно втолкнула его во двор, резко обернулась к сунувшейся следом голове чудовища. Откуда она выхватила меч и куда он потом делся, Руслан не разглядел. Только отпрыгнул назад, когда отрубленная башка плюхнулась у его ног, вывалив уродливый жабий язык. Туловище пару раз взмахнуло рукокрыльями, словно хотело улететь, но только неловко завалилось на бок. Темнокожая незнакомка отряхнула руки и кокетливо поправила шляпу. Подмигнула Руслану. — Бедная одинокая душа, — пробормотала сочувственно. — Могу я помочь тебе?.. … у Катрины нашлись ответы на все его вопросы. Руслан не следил толком, куда они идут, от волнения путался во временах, как первоклассник, но заткнуться не мог. Когда он угодил ногой в выбоину на асфальте, Катрина поймала его за локоть, помогая удержать равновесие. Руслан сглотнул, почувствовал, как пересохло горло. Обернулся недоуменно на частный квартал. — Гарью пахнет? — спросил по-русски в пространство. Лето же, даже если сюда еще не провели газ, печи топить не должны были. Но над крышами маленьких домиков и зеленью садов поднимался дым. — О, мы как раз вовремя, — довольно протянула за спиной Катрина. Руслан вздрогнул, словно снова услышал голодный клекот чудовища. Но обернуться не успел, и отскочить — тоже. Потом было жарко, и нечем дышать, и та самая седовласая женщина, которую узнал Охотник, гладила его по щеке и смотрела с восторгом и жадностью, как на свежий шашлык. Было больно, жгло под кожей, дым забивал глаза и раздирал грудь. Где-то рядом перекрикивались люди, плескала вода и выли сирены, но его воя никто не слышал. Глаза еще жгло, когда Руслан поднял взгляд на замершего на пороге Актеона. Сжал зубы, рванулся вперед, с силой толкнул в грудь, выкрикнул в лицо: — Это из-за вас! Вы сделали меня таким! Актеон смотрел сочувственно, и это было невыносимо. Руслан вцепился в ворот его рубахи, дернул, пытаясь встряхнуть. — Это вы виноваты! Он накрыл ладони Руслана своими, не пытаясь отцепить. — Это все равно бы случилось, — сказал мягко, словно бы с искренним сочувствием. — Позже, незаметнее, ты бы стерся из мира. Из сердец важных тебе людей, стал им чужим. Такова наша общая судьба. Руслан выдернул руки из кажущихся липкими ладоней, отшатнулся, обхватил себя за плечи. Ярость забивала горло, разъедал глаза — но ей нельзя было давать волю. Слишком отчетливо помнил, как вспыхнула из-за его злости урна от одного жалкого уголька. Слишком хорошо чувствовал, как могут жарко гореть обои от одной искры проводки. Актеон протянул руку: — Пойдем со мной. Руслан бы с большем удовльствием разбил ему лицо, но только медленно выдохнул. Спросил торопливо: — А Охотник? Что вы с ним сделали? — Не переживай, — снова эта отвратительная мягкая и душащая, как пуховое одеяло, улыбка, — ему ничего не угрожает. Он присоединится к нам. Словно под дых ударил с оттягом. Перед глазами заплясали искры, руки свело фантомной судорогой — эхом пережитой боли. — Вы чудовища, — пробормотал Руслан, медленно отступая. — Я не стану таким. Я не хочу! По лицу Актеона пробежала тень, он на миг опустил взгляд, одернув руку. Руслан не стал разбираться, что у него в голове, уронил тетрадь, вскочил на подоконник, распахнул окно. На миг обернулся на пробивающийся из кухни свет, сглотнул подступившую к горлу горечь. Не было смысла оставаться, тут ничего нельзя было исправить, верно? Он уже умер, там, в том пожаре, и никто об этом не узнал. Но что-то изменить еще было возможно.

* * *

Ливень замер на карнизе окна, проводил взглядом едва заметное черное облачко, тяжело облокотился на стену. Он мог бы попробовать его остановить. Наверняка справился бы. Но, кажется, не хотел. Вид на рассыпанные светлячками по ту сторону железной дороги огни Западного отчего-то раздражал. Стоило прикрыть глаза, и он словно снова сидел на склоне правого берега Темерника, а внизу пятна фонарей освещали стройку, похожую больше на открытую рану. «Течение истории безжалостно… Мир меняется, отступают моря, реки прокладывают новые русла. И даже у вина портится вкус». Кому он это говорил? Кто стоял чуть ниже по склону и неодобрительно рассматривал початую бутылку дешевого портвейна, поднятую Ливнем на уровень глаз? И голоса не вспомнить, только ощущение присутствия — и понимающее молчание. Ливень встряхнулся, разгоняя ломкие, ненадежные воспоминания как стаю надоедливых мошек. Обернулся на голоса зашедших в темную детскую женщин, аккуратно прикрыл окно и шагнул прочь. Порывом штормового ветра слетел вниз по склону, к темерницкому мосту и чахлой речечке под ним. Уселся на парапете, глядя на мутную воду, слушая шум дорог за спиной. Море ровное, как разлитое олово, и такое же серое — не сразу разглядишь линию, где оно смыкается в небо. Кажется, оно и вовсе не живет, не дышит, только стаи чаек носятся над мертвой поверхностью да орут. Он сидит на самом обрыве, свесив ноги в пустоту. Прослеживает взглядом спускающуюся дорогу. Она ведет к фальшивому маяку, невесть зачем поставленным на низком берегу. Усмехается: здесь словно бы все фальшивое — и этот маяк, и море, да и он сам. И все — мертвое. Он закрывает глаза, тянет носом воздух, пахнущий рыбой и водорослями. — Тебя что-то гнетет, если ты забрался так далеко. Голос, женский, певучий, полный сочувствия — не знаком и не важен. Поэтому он не оборачивается на шуршащие в траве шаги. — Я тебя не знаю, — говорит, прикрывает глаза. Ветра почти нет, сам воздух кажется застойным, как болото. Незнакомка вздыхает, остановившись за его спиной. — Многих ли ты сейчас знаешь? Много ли помнишь? Он хмурится, оборачивается. Женщина зябко кутается в грязно-зеленую шаль, смотрит сочувственно из-под седой челки, совсем не подходящей ее молодому лицу. За ее спиной с грохотом проносится электричка. На каждый удар ее колес вспышкой откликается память — топот копыт, свист стрел, блеск металла, плач, горящая степь. Руины поселений. Разоренный Танаис. Чужие крепости, вырастающие на берегах, рожденные людьми химеры, кормящиеся на их стенах. Неприятные уху наречия, мешающиеся в голове, жар безответного солнца на коже. Одиночество. — Твой путь полон боли и страданий, — стоящая рядом здесь и сейчас скорбно поджимает губы. — Я знаю, я тоже прошла его. Но мы можем разорвать этот порочный круг. Изменить мир в последний раз. Протягивает ему ладонь. — Тебе необязательно идти дальше одному. Чума лгала в тот день? Не сказала всего, не напомнила, дала новое имя, которое он принял с благодарностью, как принял поданную руку. Но эти маги, чьи лица словно пришли из забытого на рассвете сна — они смотрели с узнаванием. Они называли его иначе. Они помнили, хоть и казалось, что весь мир давно забыл. Ливень — Актеон? — сжал кулаки, зажмурился, пытаясь разогнать пустые мысли. — Что, больно смотреть, как рушится то, что строил несколько веков? — рассмеялись за спиной. Март вскочил на парапет, злой и легкий, покачнулся так, будто вот-вот свалиться в воду. Оскалился довольно в ответ на тяжелый взгляд. Сообщил легко: — Я провалился! Братец слишком привык к моим трюкам. Но ты не переживай, я попробую позже. Он не помешает. Ливень дернул плечом, отвернулся. Через реку посмотрел на вокзалы и пестрые остановки. — А ты сделал, что она поручила? — не унимался Март, сел рядом на корточки, заглянул в лицо. — Интересно было бы посмотреть на вашу с Княжной драку — раньше вы хорошо работали в паре, до сих пор зубы сводит, как вспомню. — Перестань, — попросил Ливень хрипло. — Это уже не важно. Когда он вошел, она как раз отложила телефон. Не плакала, нет — в темном окне отражался пустой сосредоточенный взгляд и строгое печальное лицо. Старомодное темное платье с белым кружевным воротником и строгий узел прически — как старая пожелтевшая фотография прошлого века, такая знакомая. Заметив отражение в стекле, поднялась плавно. Пухлые пальцы стиснули спинку стула. — Почему? — спросила горько. — Если выжил, если вернулся, почему не сказал? Ладно мне, но ему-то? Знать бы еще, о ком она говорит. — Ты должна была уехать, — отозвался печально. Она рассмеялась невесело, качнула головой. — Если умирать, то на своей земле — не твои ли слова? — ответила вопросом. Он не помнил этих слов. Не помнил, кому вообще мог их сказать… …отправляющийся эшелон, чьи-то серьезные глаза. «Не оставляй этот город». Он кого-то провожал, и тогда, смеясь и чувствуя, как в который раз от грядущих потерь разрывается сердце, ответил… — Ты помнишь, — сказала Княжна, углядев что-то на дне его глаз. Вздрогнула от звука лопающихся труб, послушные тени облаком сбились у ее ног, готовясь защищать и нападать. Из коридора потянулся пар. Ливень с трудом разжал сведенные судорогой пальцы. — Кому я это говорил? — спросил хрипло, глядя на расползающуюся по вытертому паркету воду. Посыпалась с потолка штукатурка, размытая пробившейся через крышу дождевой водой. Княжна отступила к окну, не отводя полного горечи взгляда. Улыбалась так, словно вот-вот расплачется, но больше ни одна черта на лице не дрожала. Она молчала, но Ливню казалось, что он слышит ответ в струящейся по стенам воде. На западе отгрохотало к полудню; тучи проредели и нерешительно топтавшееся у их края солнца все ж таки перевалило за межу. Диковинная то была гроза, ничто не предвещало ее прихода, и закончилась внезапно, полыхнув несколько раз молниями где-то над поселением рыбарей. Человек пришел так же внезапно, как гроза. Актеон редко показывался в тех поселениях, что как степные цветы расцветали по берегам рек и так же быстро вяли. Их следы прятала степь, как море прячет остовы кораблей, и жители их никогда не пытались искать совета или помощи в одиноком доме рядом с узкой рекой. Скорее всего, забывали Актеона вскорости после встречи, как сон после рассвета. Но гость не походил ни на рыбака, ни на турка, ни на казака. Актеон краем глаза следил, как он приблизился к плетню, остановился, почтительно склонив голову. — Здравствуй, хозяин, — сказал, опустив глаза, сплел руки за спиной. — Здрав будь, путник, — отозвался Актеон, продолжая потрошить сегодняшний улов. Гость молчал, наблюдая, не пытаясь ни во двор попроситься, ни беседу завязать. То ли ждал, пока Актеон с делом закончит, то ли следовал ритуалу какому и ждал вопроса. Ну так не тяжела услуга задать его. — Какой дорогой тебя привело? — Актеон отложил нож, стряхнул с рук чешую. — Дальней, — отозвался гость рассеянно, хлопнул соломенными ресницами, словно возвращаясь мыслями к себе. Куда его думы уносили, интересно. — Я искал вас. А вот тут удивил так удивил! Актеон поднялся, остановился напротив, нахмурился, разглядывая его. Юный совсем, и держится по-военному. Нежто из тех, кто укрепления в Монастырском урочище держит? — А что тебе до меня? — спросил недоуменно. — Испросить дозволения остаться, — он впервые поднял глаза, непроглядные, как пасмурное небо. — Никак на чужую землю пришел. — Тебе не у меня, тебе разве что у турков в Азове разрешения просить, — рассмеялся Актеон. — Если не путаю, сейчас это их земля. Гость поморщился, будто ему прогорклые рыбьи потроха под нос сунули. — Левый берег их, — отрезал недовольно, тряхнул головой, — но я не про человеческие границы говорить пришел. Протянул вперед раскрытые ладони, как подношение протягивая резной дубовый жезл. Актеон скользнул пальцами по гладкому дереву. Кожу пощекотали мелкие искры, запахло грозой. — Так вот кто погоду путал давеча, — хмыкнул. Отступил, не торопясь звать во двор — да и зачем? — Степь широка и дика, я ей не хозяин. Живи, коли хочешь. Он должен был уйти после этого. Что ему дело до отшельника? Мало ли было таких же, чуждых, перехожих, разноязыких, с разных краев налетевших?.. Никто не приходил прежде, не спрашивал, не заглядывал в память земли, не пытался степь выучить, почувствовать ее. Он назывался Сергием, а Актеон смеялся в ответ: «Это имя для икон ваших больше пристало. А ты не бесстрастный лик в золоченом окладе, ты живой». Где он теперь? Что сталось? Память не дает ответа, не объясняет, отчего таким важным кажется это знание. — Далеко тебя унесло, — Март кривлялся и паясничал, но взгляд оставался внимательным и злым. — Ты дело хотел доделать, так ступай, — отрезал Ливень, поднимаясь. Недовольно посмотрел на небо — облака висели низко, а завтрашний день должен был быть ясным. Если не распогодится, Чума рискует остаться недовольной. …или он сам успел истосковаться по солнцу? Март фыркнул пренебрежительно, но когда Ливень обернулся, рядом его уже не было.