Дым без огня

К дому пришел, кажется, просто по привычке. Замер во дворе-колодце, нашел глазами темные окна второго этажа; в груди скрутило болезненно. Руслан зажмурился, пережидая. Невесть зачем завозился с кодовым замком, вспомнил, какие кнопки зажимал Охотник, толкнул тяжелую дверь подъезда. Шаркая ногами, прошел к лестнице, поднял глаза. Лежащий у двери квартиры Фунтик вскинул голову, заскулил жалобно. — Дурень, ты что, внутрь пробраться не мог? — вздохнул Руслан. Взлетел по ступеням, оттолкнул морду вскочившего фантома, почесал уголок челюсти. Фунтик замолотил хвостом как в припадке, плюхнулся на бок, подставляя пузо. На его шее чуть поблескивала цепь ошейника. Руслан присел рядом на корточки, погладил, пересчитав торчащие ребра. Не отрывал взгляд от ошейника. — Не может быть все так просто, — пробормотал. Решительно схватился за цепь. Фунтик тонко взвизгнул, замер послушно, а вот Руслану захотелось взвыть — руку прострелило до локтя, свело судорогой. Он упрямо сжал пальцы, закусил губу и закрыл глаза. «Интересно, той суке было так же больно меня держать?» — мелькнула глупая мысль. Какая, к черту, разница?! Важно, что цепь была связью с Охотником. Если тот мог контролировать Руслана и дымом неосязаемым, почти на любом расстоянии, то и Фунтика как-то чувствует, верно?.. Боль постепенно становилась слабее, цепь в руке словно пульсировала. Рулан аккуратно потянул за нее. — Ну, и где наш идиот-хозяин? — усмехнулся криво, посмотрел в глаза Фунтика. Тот тоненько взвыл, попытался выдернуть цепь из рук, потом просто положил голову на пол, попытался накрыть ее лапами. Руслан недовольно толкнул его в бок, пытаясь заставить подняться. — Да веди ты, бесполезное животное! — рявкнул в сердцах. — Его же там все равно, что убьют! Руку снова прострелило болью, Руслан, охнув, отпрянул. Фунтик закинул голову и горестно завыл. — Надо полагать, это значит «не влезай, убьет»? — растер онемевшую ладонь, фыркнул зло. — Вот я сам, конечно, не догадался. А делать-то что? Вот ты, зверюга, знаешь, что делать? Поймал Фунтика за обрубки, заменяющие ему уши, прижался лбом ко лбу; тяжко вздохнули, кажется, вместе. — Ну давай думать, — пробормотал Руслан, нашел кончиками пальцев цепь. — Магов в городе если осталось, то искать я их буду как иголку в сене. С фантомами уже поговорил, мне не понравилось. Кто нам может помочь со всем этим? Фунтик вякнул сочувственно, толкнул носом в плечо. Руслан сел прямо на грязные ступеньки, брезгливо смахнул носком кроссовка изжеванный окурок в пролет. — Добрыня бы влет всех собрал и построил. Но он первым пропал, и я, кажется, знаю, кому сказать спасибо. Но не просто же посреди города? Так хоть машину бы нашли. Тот же Богдан, — пробормотал задумчиво. Покосился на Фунтика. — Его сильно задел разговор про Актеона, верно? Может, он взялся его искать? Вот и нашел на свою голову. Руку снова обожгло, но на этот раз перед глазами словно мутная картинка встала. Руслан вцепился в цепь, с трудом давя стон, но все-таки сумел рассмотреть дрожащий, как мираж, вид: заросший зеленью частный квартал, старый домик на склоне, наполовину скрытый виноградником. Потом в голове словно хлопушку взорвали. Руслан повалился на Фунтика, отдышался, чувствуя, как медленно уходит из тела боль. Все-таки просто носить на себе часть силы мага было приятнее, чем хвататься за его оружие голыми руками. Ощущение будто ты сделан из щелочи и вляпался в кислоту. — Спасибо, блин, за подсказку, — пробормотал раздраженно, выпрямляясь. — И сколько в Ростове подходящих мест?.. Фунтик сорвался с места, в три прыжка преодолел лестницу, завертелся на месте, глядя на Руслана. Издал череду скулов и свистов, заменяющих ему лай. — А ты, кажется, понял, куда нам? — Руслан усмехнулся. Шагнул к нему, потрепал по башке. — Ну веди.

* * *

Спину пронзала колкая, как степная трава, боль. Руку Сергий не чувствовал, в глазах было черно, будто лицо уже сударем покрыли. Дыхание в горле клокотало. Глупо все вышло, но беда до города не дошла. Его подхватили с теплой земли, выдернули из уютного забытья белой вспышкой боли в растревоженных ранах. Актеон выдохнул что-то отчаянное, короткое, как удар, обжигая ухо дыханием. Зашептал молитву, взывая к своим богам. Сначала унялась боль, будто капризное дитя, укачанное ласковыми руками. Потом пришло тепло, сладкое, шипучее, солнечное. — Я устал от потерь, — пробормотал Актеон по-русски, уткнувшись лбом Сергию в шею. — Не хочу снова оставаться один. Тот улыбнулся, спиной ощущая, как неровно вздымается грудь хозяина места. Из-под ресниц смотрел на степь, умытую дождем, залитую солнцем, древнюю, бесконечную, живую. Сердце забравшую, дыханье вернувшую ему, дурному и неприкаянному. — Да куда я от тебя уйду, — вымолвил непослушными губами. Вздохнул с хрипом, приподнялся, с трудом дотянулся до щербатой кружки. Вода в доме, слава богу, была, а еда все равно в глотку не полезла бы. Лихорадка трепала тело, как щенок тряпку, вода через край не выплескивалась только потому, что осталось ее на донышке. А память смеялась, рассказывала о солнце, давно зашедшем. Ночью было едва ли не хуже, чем днем, ее прохлада обжигала пуще зимней стужи. Укутавшись в пыльное одеяло, Добрыня вытянулся на продавленном скрипучем диване, запрокинул голову, с трудом дыша. Усмехнулся: он уже различает оттенки этой муки, даже ранжирует как-то. Так лучше получалось не думать о том, что происходит в городе. От выпитой воды мутило, грудь словно обручем сдавило. Чуму на своем веку он видел только со стороны, и как с ней бороться представлял смутно, да и какая разница: Добрыня даже до машины, в которой пылилась аптечка, доползти не мог. А соваться за помощью к людям — упаси бог. День провел в забытьи, блуждал между реальностями, то слушал, как поют собирающие виноград Ведьма и Соловушка, то вздрагивал от колотящего в окно ветра с Дона, то снова задремывал под убаюкивающий перестук капель по крыше. Подставлял лицо слепому дождю, степь слушал, смотрел на выгнувшуюся над ней радугу. Актеон смеялся: красиво у нас выходит. В минуты прояснений чудилось, что он сидит рядом, не тенью, не призраком бесплодным; казалось, можно почувствовать, как прогибается под ним диван, услышать дыхание. Но — только чудилось. Дом хранил следы своего хозяина, его привычки: о нем рассказывали забытая посреди кухни недоплетенная корзина, кружка с отпечатком пальца на глиняном боку, пестрые тканые коврики, связки сухих трав, подвешенные к потолку на крыльце. Но все это было давно покинутым, по выкрашенным желтым стенам ползли трещины, крыша протекала, а в печной трубе брошенной собакой выл ветер. Когда в очередной раз пришлось выталкивать ниву по размытому дождями спуску, по недоразумению считающемуся Водопроводным переулком, Добрыня в сердцах бросил: — Нашел бы ты себе другое жилье уже! Актеон утер лоб плечом, выдохнул устало — и тут же солнечно улыбнулся: — А виноград? Приготовившийся к очередному витку бесконечного спора Добрыня моментально потерял запал. …Виноградник занимал почти треть двора, перетекая с опор на крышу покосившегося, вросшего в землю домика. Актеон каждую весну заботливо обрезал сухие ветви, чистил толстые крепкие лозы от старой коры, иногда казалось, что и шептался с ними. Летом даже в самую лютую тяжелую жару можно было вытянутся на лавке у стены, в прохладе. Солнце просвечивало молодые листья насквозь, отчего они казались яркими и теплыми, никакой драгоценный камень не мог сравниться чистотой с этой зеленью. Гроздья всегда были тяжелые, крупные, с ягодами, похожими на гладкие бусины из бледного нефрита. Добрыня никогда не мог понять, когда они вызревают; Актеон каждый год в один день поднимал глаза на какую-нибудь гроздь и говорил уверенно: «О, можно собирать». Добрыня по обыкновению бросал: «Колдун». Когда-то давно собирали виноград в четыре руки; теперь сходилась целая толпа, гомонили невозможно, так что соседи косились на казавшийся заброшенным участок с подозрением. «Пусть, — отмахивался Актеон, — все равно через неделю думать забудут». Княжна и София выносили из дома плетеные корзины. Март и Веня находили в бурных зарослях вокруг домика стремянки и лестницы; младший, ворча, принимался подкручивать болты и закреплять расшатавшиеся гвозди, старший намертво застревал в найденном по дороге малиннике. Вылезал потом поцарапанный и довольный, с полными ладонями поздних ягод, мелких из-за тени, но сладких, щедро кормил девчонок, но неизменно оставлял горсточку Вене. Первой запевала София, немного неуверенно в начале — еще не привыкла, что первого голоса, Аксиньи, уже не услышать. Соловушка подхватывал охотно, под их голоса работа спорилась. Когда корзины наполнялись, рассаживались кто куда; Богдан обычно падал прямо на траву, постелив пиджак, девочки в рядочек устраивались на скамейке, Март садился на верхней ступеньке стремянки, Веня, подумав, занимал нижнюю. Актеон через открытое окно передавал Добрыне глиняные кувшины со сколами на горлышках, наполненные холодным морсом. Потом вербовал помощников и отправлялся разводить костер. Вечером запекали картошку в углях, или жарили на прутиках хлеб, а то и вовсе шашлыки готовили — что было, то и готовили, не делая разницы. Младшие смеялись и дурачились как дети. Виноград ели прямо из корзин, что оставалось развозили по домам. Вина Актеон ставил немного — говорил, другой сорт нужен. И все-таки весну неизменно встречали, вскрывая одну бутылку. …Выпали из цепи София и Март; Веня назвался Апрелем и больше не приезжал в этот запущенный двор; через годы голос Ведьмы стал заводить общую песню; Охотник держался больше особняком, пока не ввязался в спор о вине с хозяином дома, да такой бурный, что все заслушались; новые лица входили в общий хоровод. Но в один год никто не сказал: «Виноград созрел. Пора собирать». Тогда, наверное, все и сломалось. По крайней мере, для Добрыни. Вторая ночь, такая же беспокойная и промозглая, как первая, тянулась уже долго, когда заметил краем глаза движение в окне. Напрягся, упрямо нашарил жезл, хотя сомневался, что сможет его поднять. Даже слова заговора не вспомнить было — голова болела нещадно, мысли плыли, неимоверное усилие требовалось, чтобы сохранить хоть какую-то их связность. Скрипнула дверь, темный силуэт замер на пороге. — Не подходи, — прохрипел Добрыня, одновременно предостерегая и угрожая. — А что мне за это будет? — недовольно спросил ершистый мальчишка, шикнул на норовящую пролезть под ноги охотникову собачку. Добрыня обмяк, закрыл зудящие глаза. — Хозяина не пускай, подхватит еще, — пробормотал негромко. Руслан дернул плечами, кивнул отрывисто, выпихнул Фунтика в сени и захлопнул дверь. Подошел стремительно, сел рядом на пол, впился внимательным взглядом. Было в этом что-то неправильное, как пустота на месте аккорда, отчего вся песня ломалась. Добрыня с трудом приподнялся на локте, вглядываясь в мальчика, но тот решительно выбросил руку, укладывая обратно. — Это тоже чума, — пробормотал тихо. Низко опустил голову, заметил очевидное: — Вы умираете Голос не дрожал, но весь он выглядел потерянным ребенком, скорчившимся на промозглом ветру. — Мне обещали, до этого не дойдет, — мрачно усмехнулся Добрыня. Поймал его за запястье, спросил требовательно: — Что значит «тоже»? Он вздрогнул, выдернул руку из ослабевших от болезни пальцев, отвернулся, разглядывая дом. Неуверенно предположил: — Тут могут быть лекарства… — Водка на женьшене, сушеный шалфей и полынь у забора, — сердито перечислил Добрыня. — Рассказывай! Дым скривился так, словно расплакаться готов был, но только вскочил стремительно: — Я до аптеки слетаю! — Стоять! — рявкнул Добрыня. Вышло почти как в старые-недобрые военные времена, бедный мальчик аж смазался до дымного облака, дернулся и застыл, втянув голову в плечи, точно нашкодивший котенок. Без ошейника. И Охотника не было рядом, никто не бродил за окнами, не пытался выяснить, что происходит. И чума, «тоже»… Добрыня откинулся на мокрую от его пота подушку, на миг закрыл глаза. Нашарил в кармане ключи, потянул непослушными пальцами. Выскользнули, со звоном упали на пол. Он выругался. Скомандовал отрывисто: — Подними. Притащи из машины аптечку. Сигнализацию не забудь отключить, красная кнопка. Дым не разменялся даже на кивок. Темным вихрем метнулся по полу, вылетел в окно стремительно. Пахнуло гарью, но рассеялось быстро. Минуты тянулись, вязкие, как деготь. Добрыня цеплялся за боль, как за якорь, чтобы танцующие на потолке мутные тени не затянули в очередной лихорадочный сон. Ждал, потому что только это и мог сделать. Сначала на колени плюхнулась темная коробка аптечки, потом рядом осязаемо появился Дым с ключами в руках, спросил виновато: — А как теперь обратно включить?.. Добрыня фыркнул, качнул головой. Бедный ребенок, где ты свою прежнюю дерзость потерял? — Брось пока. Принесешь воды? Он кивнул поспешно, умчался на кухню. Вспыхнул тусклый рыжий свет, резанул по глазам — надо же, провода еще не обрезали, вот где чудо. Слабо усмехаясь, Добрыня с трудом сел, тяжело навалился боком на спинку дивана, перебрал блистеры и коробочки. Названия рябили в глазах, путались. — Найди парацетамол, — попросил вернувшегося Дыма, — и какой-нибудь антибиотик. Княжна эту коробку на случай апокалипсиса собирала, как обычно. Должно быть что-то. Он кивнул, но сначала помог сеть по-человечески, и зачем-то сунул градусник. — Может, скорую? — предложил неуверенно, взглянув на результат. — Ну нет, эпидемии чумы в моем городе только не хватало, — скривился Добрыня, проглотил горсть выбранных ими таблеток. Запил жадно. Мир снова начал плыть; Добрыня соскальзывал в лихорадочный бред, в моменты прояснения пил таблетки, перебарывая тошноту, слышал сквозь дрему, как ходит по дому Дым, прерикается со скребущимся в дверь Фунтиком, включает зачем-то воду. В себя пришел под утро, дрожа, от легкого запаха гари. Тело облепили компрессы; мальчик задремал на полу, уронив голову на край дивана, темные волосы клубились над головой, тянулись к окну струйками дыма, подхваченные сквозняком. Проснулся сразу же, стоило Добрыне пошевелиться. Мрачно проследил, как тот глотает очередную порцию таблеток, поставил градусник и умчался за свежей водой. Добрыня снял высохшие тряпки, мысленно похвалил находчивость мальчика, с сожалением посмотрел на одеяло. Не нужно было смотреть на градусник, чтобы понять — никуда лихорадка и не думала уходить.  — Вы уже напичканы жаропонижающим, как гусь начинкой, — Руслан плюхнулся на диван, нахохлился воробьем. — Почему не помогает? — Видимо, потому что болезнь не обычная, — косо усмехнулся Добрыня. — Но люди как-то лечатся! — он замер, потом подпрыгнул на месте мячиком, обернулся к Добрыне, всмотрелся пристально. —…но люди и не умирают за минуту от болезни, развивающейся сутками! Даже если фантом ее им подкинет. Охотник говорил, мы с вами больше родня, чем с обычными людьми… — Она жрет мою силу, потому устойчива, — заключил Добрыня, закрыл глаза. — Да, это многое объясняет. Дым стиснул кулаки, слепо уставился в окно. Выпалил решительно: — Если найти и убить фантома, который это начал… — Ты кончишься там, малыш, — мягко сказал Добрыня. Поймал его руку, добавил легко: — К тому же, тогда мою болезнь ничто не будет сдерживать. Сожрет, как обычного человека. Вряд ли лекарства обретут какую-то силу… Мальчик вздохнул отрывисто, подтянул ноги к груди, зажмурился. — Это несправедливо! — выпалил зло и отчаянно. — Не может быть так, чтобы ничего нельзя было сделать! Юный совсем, наивный, как все в начале пути. Не умеет еще опускать руки, не знает, как тяжела бывает неизбежность и бессилие. Хотелось бы, чтоб и не узнал, не сейчас, не в ближайшую сотню лет. Никогда. Дым выпрямился резко, моргнул медленно. Обернулся, сурово поджав губы; взгляд плыл, словно он не на Добрыню смотрел, а сквозь него. — Болезнь питается от вашей силы, — проговорил раздельно. — А если ее у вас не будет?.. Смеяться было больно, и звучало это не лучше, чем карканье умирающей вороны. Добрыня уперся затылком в подлокотник, отдышался, все еще улыбаясь потолку. — Умница, — выдохнул. — Делай. Эта боль была иной, похожей на алую вспышку, словно угли перед глазами раздули. На миг захлебнулся воздухом, руки свело от животного желания ударить в ответ, отбиться. Добрыня сцепил зубы, под пальцами треснула древняя обивка. Потом осталась только привычная уже слабость, жар, тихий дом и пустота в груди. Добрыня закрыл глаза и позволил себе провалится в сон. Проснулся рывком, и часу не прошло. Нашел взглядом кружку и выложенные на блюдце таблетки, осторожно примощенные под рукой. Улыбнулся слабо: — Спасибо, малыш. Представилось, как он ершится недовольно на это обращение, бурчит, что не маленький совсем. Но этого, конечно, не слышал. К полудню жар спал, голова прояснилась. Добрыня сел, все еще с трудом — тело словно ватой набили, а желудок, не видевший двое суток ничего, кроме воды и таблеток, будто в кулак сжался и ныл противно. В миске, поставленной у дивана, чуть дымился бульон. — Ну и у кого ты его спер? — вздохнул Добрыня. Говорить с пустотой было странно — не ушел ли Руслан вообще? Слышал ли? Ни полы под шагами не скрипнут, ни тень не проскользнет. Простые люди не видят фантомов. Но когда попробовал встать и пошатнулся, почувствовал, как его подхватили под руку, помогая удержаться на ставших ненадежными ногах. Поймал чужую горячую ладонь, обернулся. Встретил растерянный взгляд Руслана. — Потом разберемся, как это работает, — качнул головой, улыбнулся ободряюще. — Рассказывай, что происходило, пока я тут помирал, и будем решать, что делать. * * *  — Пицца или суши? — спросила Инга требовательно, упав на диван рядом с Апрелем. Тот открыл глаза, покосился недовольно на робко выглядывающее из-за туч солнце, со вздохом наклонился к ее телефону. — Кому-то стипендия пришла? — спросил ехидно. Инга дала ему легкий подзатыльник. — Сам не разрешил выйти даже до ближайшего подвала с продуктами, сам и расплачивайся! — заявила твердо. — Не знаю, какой праной ты питаешься, а я голодная! — Принести конфетку? — не меняя тона спросил Апрель. Мотнул пальцем ленту приложения, предложил примирительно: — Давай что-нибудь менее фастфудное. Инга тут же сунула телефон ему в руки. Остановилась взглядом на его мобильнике, оставленном на тумбочке. — Новости? — спросила тихо. — Поезд вышел из зоны покрытия, Ведьма пообещала отправить все, что сможет разглядеть. Успела заметить, что у нее Колесо Фортуны выходит постоянно, — Апрель деловито выбрал несколько пунктов. — С телефона Богдана уже перезвонили его коллеги. Кажется, не могут определиться, как относится удостоверению на теле… Инга зажмурилась на миг, почувствовала, как он сжал ее ладонь, вцепилась, словно в спасательный круг. «Не плакать, — повторила про себя твердо, — Не время, успеешь еще». — Ты кальмары ешь? — спросил Апрель. От этого простого вопроса захотелось расхохотаться. Кажется, это истерическое. Он педантично закончил оформлять заказ, отложил телефон и аккуратно обнял ее. Инга спрятала лицо у него на груди, замерла, чувствуя, как ласково перебирают ее волосы. Ни слова не сказал, но это молчание и его спокойная уверенность успокаивали лучше всяких заверений в том, что все будет хорошо. От звонка в дверь вздрогнули оба. — Рановато для курьера, — Инга не сдержала нервный смешок. Потянулась за заткнутым за пояс кинжалом. Апрель кивнул отрывисто, поднялся первым. По-кошачьи бесшумно прошел к двери, выглянул в глазок. — Свои, блин, — старая обитая дерматином дверь плохо глушила сердитый мальчишеский голос. — Впускайте сироту давайте. Апрель с чувством ругнулся, Инга тяжело облокотилась на стену, рассмеялась негромко от облегчения. Ожидала, что Охотник сейчас одернет своего подопечного, но когда Апрель резко распахнул дверь, Дым на пороге был один. Почти — Фунтик с видом воспитанной собаки сидел на ступенях и с любопытством смотрел на магов. — Откуда ты здесь взялся? — недовольно спросил Апрель, не выпуская из руки короткий нож, поблескивающий в полумраке прихожей. — Добрыня адрес подсказал. Оба, — мрачно буркнул Дым, скрестил руки на груди. Окинул Апреля недоверчивым взглядом. — А еще он очень надеялся, что ты уже распинал Аксай. — В процессе, — фыркнул Апрель. — Мне авторитета не хватает, чтобы продавить Татьяну свет Васильевну на немедленные действия. Ничего, завтра область подтянется, к среде Таганрог пришлет эмиссаров… Дым скривился, как от зубной боли. — Они ждать не станут, — мотнул головой, посмотрел хмуро. — Та, кто все это устроила, схватила Охотника. Апрель цыкнул недовольно, бросил сердито: — Выходит, что этот по крайней мере жив. — Кретин, — Дым оскалился. — Меня сделали, спалив целый район. Самолет уронить тоже не погнушались, интересно только, кого в эпицентр сунули. А как думаешь, что она устроит, чтобы сделать Охотника фантомом? У Инги перед глазами на миг потемнело. Ним. Она тогда появилась до того катастрофы в аэропорту или после? Ну нет, быть же не может… Лицо Апреля окаменело. — Где Добрыня? — спросил мертвенно спокойным голосом. Дым поджал губы. — Жив. Но не помощник, — выдавил тихо. — Велел передать, что попробует собрать остальных, но разбираться придется тебе. Перевел взгляд на Ингу, поправился торопливо: — Вам. Апрель с шипением выдохнул сквозь зубы, за шкирку втащил Дыма в квартиру, зло посмотрел на подскачившего Фунтика. — Этому чудищу отдельное приглашение нужно? Дым вывернулся из его хватки, отступил к вешалке, чуть не споткнувшись о полку для обуви, свистнул негромко. Апрель захлопнул дверь за псом. Приказал: — Рассказывай! — Давайте я чайник поставлю, и на кухне поговорим, — Инга осторожно взяла Дыма за руку, улыбнулась кривовато, но вроде приветливо. Мальчишка посмотрел волчонком, но только кивнул отрывисто. Он рассказывал короткими и частыми, как пулеметные выстрелы, фразами, и каждая из них впивалась не хуже пули. Инга с третьей попытки зажгла газ, застыла, глядя на огонь. Апрель распахнул окно и курил, сидя на обеденном столе. — Хорошо, — слово упало, как топор, стоило только Дыму замолчать. — Как нам искать этого…. Апрель зажмурился, затянулся глубоко, выдохнул вместе с дымом: — Охотника. У тебя хоть мысль есть, что эта Чума будет делать дальше? Актеона не помянул не словом, но по лицу было видно — помнит, что он тоже… — Фунтик все еще на цепи, — Дым обернулся на пса, словно поддержки искал. — Он без проблем найдет хозяина. — Если его хозяин позволит, — мрачно заметил Апрель. — Ты же уже пытался. — Я пытался цепь нащупать, — упрямо возразил мальчишка. — А если Фунтик сам по поводку пойдет… Апрель качнул головой, скептически посмотрел на свернувшегося в коридоре фантома. Инга устало прикрыла глаза: они же так спорить будут до посинения. Нужно просто попробовать… Сказать об этом не успела. Коротко тренькнул в гостиной телефон Апреля. Инга первой бросилась к нему, бросив закипевший чайник на плите, даже газ не выключив. Торопливо открыла сообщение Ведьмы. Она была очень кратка. «Катастрофа, сегодня. Колесо фортуны — место. Тройку мечей сами читайте».

* * *

Город вокруг пылал. Он горел весь день, и не прекращал полыхать, когда закатилось алое солнце, словно пытался поспорить в яркости со светилом. Пепел, поднимающийся вместе с дымом, сносил ветер, он набивался в глаза и нос,. Земля под ногами вздрагивала от взрывов — огню пытались отрезать дорогу. Где-то, но не здесь — этому району суждено было сгореть. Жар стоял, как в адской топке, и Андре уже не очень видел разницу. Черти тоже были на месте. Флейта не нужна была больше, чтобы выманивать чумных мороков — сами лезли, как крысы, чувствуя приближение чего-то более сильного, более страшного. Меч словно сросся с рукой; Андре пинком отшвырнул рассеченное, тающее тело, вогнал клинок в землю, навалился на него тяжело. Пламя гудело, приближаясь, и времени перевести дыхание не было. Тонкие руки обняли его со спины; их тоже покрывала сажа, длинные рукава, прежде сверкавшие свежей весенней зеленью, потемнели, украсились неровным узором прожженных искрами пятен. И все-таки ее ладони были прохладными, и словно ветви дуба сомкнулись над головой, пряча от палящего полуденного солнца. — Держитесь, милорд, — Мария прижалась лбом к его затылку, растрепавшиеся рыжие, как то пламя, волосы упали ему на плечи. Ее голос звучал как чистый ручей, сбегающий по склону холма, звонкий, ясный. — Мы не можем сейчас покинуть город. Андре поднял взгляд, нашел взглядом уродливый бубон на руинах взорванного здания. Похожий на ошметок гнилой плоти багрово-коричневый сгусток пульсировал, готовый прорваться; тонкие нити боли и страхов тянулись к нему, казалось, со всего города, сплетались, напитывали силой. Меч его не брал, он срастался снова, даже рассеченный на дюжину кусков. Дитя чумы и огня продолжало сосать силу, и было неуязвимо, пока не погаснет пламя — или пока оно не насытится настолько, чтобы разорвать оболочку и явится в своем чудовищном обличье. Андре не был уверен, что справится — бой забрал больше сил, чем он получил в награду, и он еще не был закончен. Марии приходилось трудней — ее магия от живой зелени, от вечной природы, ей не место было на выжженной земле и покрывшейся пеплом мостовой. Иные маги были слишком далеко и не слышали призыва. Быть может, их занимали другие нарывы, или огонь загнал в западню. Иссиня зеленый стебель, вырвавшийся из-под брусчатки, спеленал и стиснул невесть откуда вылезшую тварь. Мария разжала выброшенную вперед руку, позволяя лозе выпустить переломанное тело, вздохнула тяжело. Андре поймал ее за руку, коротко коснулся губами тонких пальцев. Поднял меч. В ее глазах не было страха, только горечь матери, глядящей на страдания детей. Она обернулась на нарыв, закусила губу. — Сколько боли он принесет, если родится, — выдохнула отчаянно. — Мы остановим его, — ответил Андре. Заставлял себя верить в это. Если жизнь будет тому ценой, пускай, она и так была достаточно длинной. Главное, чтоб этой жертвы хватило. Мария словно услышала его мысль, качнула головой. Заглянула в глаза, скользнула пальцами по щеке, стерла запекшуюся кровь. — Продержись, мой рыцарь, — попросила тихо. Оттолкнула и бросилась к зерну. Он не успел ее удержать — горящая тварь с истлевшей лошадиной мордой выпрыгнула из руин, сшибла на землю. Андре едва увернулся от шипастых копыт, рассек ее брюхо, вторым ударом переломил хребет. Рванулся к нарыву. Который таял. Мария замерла над умирающим мороком, дрожа всем телом. пульсирующие нити липли к ее рукам. — Получилось, — улыбнулась она светло, словно звезда сверкнула, пробившись через густой дым и рыжее зарево. А потом захрипела, согнулась рывком, только руки остались вздернутыми, на них один за одни набухали бубоны. Андрэ бросился к ней, замер в полушаге от резкого оклика: — Не прикасайся! На ее тонкой шее вскипел свежий ожог, щеки лихорадочно пылали, вздувшийся под челюстью бубон лопнул, выпуская гной. Но она улыбалась сквозь муку, виновато и торжествующе. — Эту заразу я заберу с собой, — сказала с хрипом. — Прости меня. И отпусти к своему богу. …меч он оставил рядом с ее телом. Накрыл плащом вместо савана. Горящий Лондон стал ее погребальным костром. Он открыл глаза, когда солнце спряталось за холмом Западного, в прохладных октябрьских сумерках. — Мы снова сможем быть вместе, как прежде, — сказала Мария, взяв его лицо в ладони. — Я больше не оставлю тебя. И тебе ничто не сможет причинить вред. Я многому научилась. Я подарю тебе сердце этого города. Колесо обозрения сияло над ее головой, как нимб, некогда рыжие волосы падали на плечи серебристой волной, зеленые глаза сияли. Она улыбалась, так открыто и мягко, словно не прошли века. Она все еще была прекрасней всех.