broken

— Какой ему есть? Ты видел его щеки? — Блять, Лиам, сейчас не до этого! Позови тренера, он отключился! — руки виновника трясутся, когда он судорожно хлопает кудрявого парня по лицу. — Ну же, давай, очнись! Давай! — кричит парень, прибывая в шоке от ситуации. На поле бежит тренер с Пейном, крича что-то. — Томлинсон, угомонись! Бери его на руки и неси ко входу в школу, быстро! — говорит тренер, хватаясь за свою голову, — быстро! — У него торчит кость из ноги, как мне его брать на руки? –Придурок, бери как-нибудь, только аккуратно! Скорая скоро приедет. Луи берёт хрупкое тельце на руки, пытаясь как можно меньше задевать пострадавшую ногу и быстрым шагом направляется к входу. Скорая приезжает через несколько минут, забирая мальчика. Медсестра спрашивает его имя, но никто не может ответить. –Никто не знает его имени? — повышая голос, спрашивает девушка. Так и не дождавшись ответа, она продолжает, — Мне нужно поговорить с вами. Медсестра уводит тренера, а Томлинсон стоит в стороне вместе с Пейном и с ужасом наблюдает за происходящим. Проходит 2 минуты, прежде чем тренер подходит к Луи, хватая его за локоть. — Ты поедешь с ним, понял меня? Позвони когда он очнётся, — с грозным взглядом говорит старший. Парень понимает, что спорить нет смысла и садится в машину скорой помощи. В скорой он может видеть отключившееся тело мальчишки. Он был очень худым. Кости выпирали, а щёки были впалыми. Точнее, щёк не было вообще. Словно были только кости и кожа, ничего больше. У парня красивые кудри, которые понравились Луи. По внешности кудрявый мальчик был очень красив. Томлинсон заметил это, но признавать не хотел: длинные ресницы, пухлые, обкусанные губы. Его лицо было идеальным. Раньше он не видел настолько красивых людей. И, может быть, Луи бы даже сделал ему комплимент, если бы он не выглядел слишком по-гейски. Длинные волосы, розовые губы, персиковая толстовка. Фу. Противно. И вот они уже в больнице. Томлинсон сидит в зале ожидания, пока мальчика оперируют. К нему подбегает растрёпанная работница. –Добрый день, вы должны поставить подпись, — обращается к Луи молодая девушка. — Здесь, и здесь. –С чего это я должен ставить подпись? –Ну, вы жених пациента Стайлса, насколько я понимаю, — медсестра произносит фразу так, словно это общеизвестный факт. –Что? Какой я нахуй жених? Звоните его матери, пусть она заполняет все бумажки. Какого хуя? *** Гарри помнит только сильные руки в районе талии, красно-синие огни, врачей. Сильную боль, кровь, маску на лице, доктора, говорящего ему считать до 10, привкус желчи во рту, боль в руке, в которую несколько раз пытались вставить капельницу, разговоры врачей о костях, видимо, не о костях в ноге и глаза. Голубые глаза. Яркие красивые голубые глаза. Ресницы, которыми они обрамлены слишком длинные, чтобы долго держатся в сознании. Его наркозный голодный мозг не особо понимает, какие приказы отдает в челюстные мышцы и Гарри что-то говорит, сам не понимая того. Во рту очень сухо. Его будит назойливый писк аппарата рядом. Глаза открыть не получается, но кто-то, сидевший рядом, судя по всему, подходит к месту, где находится Гарри. А где он, собственно? Зеленоглазый прислушивается к запахам. Медикаменты, хлорка. Следом, ко вкусам. Желчь. Много желчи. Ладно, к этому не привыкать. Звуки. Точно, звуки должны помочь, раз зрение вне доступа. Писк автомата, обеспокоенные голоса, чей-то крик и хлопнувшая дверь. Вроде, это было что-то на подобие: «Жених?», «Первый раз вижу!», «Поле», «Придурок», «Мать», «Бумажонки». Мозг Гарри не давал составить целостную картину слов и он снова отключился. Следующее, что он помнит — это то, как он тянется рукой к океанам напротив, как к единственному источнику воды, но приступ боли заставляет отступить и закрыть глаза, потеряв источник. Приоткрыв свои, почти безжизненные изумруды в последний раз, он увидел в голубых удивление, испуг и толику беспокойства. Стайлс опять что-то пробубнил и провалился в сон.