Сквозь морок настоящего.

Неожиданно закапал, зашумел дождь, пробиваясь сквозь поредевший покров листвы, орошая мое разгоряченное лицо прохладными каплями и вырывая из бездны самых счастливых, но и самых горьких моментов моей бездарной жизни... Мне исполнилось четырнадцать. В этот день я стал твоим. Мы любили друг друга так нежно и неистово, что сердце щемило от непонимания того, как я раньше мог быть без тебя? Не дышать тобой, не чувствовать под пальцами твоей кожи, не знать, с каким безумным взглядом ты смотришь на меня когда наши тела двигаются в унисон, даря друг другу ласку и наслаждение. В тот день я лишился ушек и честно признался матери, что люблю тебя больше чем мог себе представить. Она плакала, но я смог ее убедить, что все должно быть хорошо... Наивный... тупой, дурак. Эта неделя - самое светлое воспоминание в моей жизни. И именно его он украл, попытался стереть, растоптать, распылить в мироздании, наказывая нас за саму попытку быть счастливыми вопреки ему, его желаниям. Сеймей вернулся неожиданно и хмыкнул, окинув взглядом мою безухую голову. Я даже не ожидал, что все будет так просто, что мне не придется убеждать, упрашивать, уговаривать брата. Глупая наивность! Ведь я все помнил, знал, а надеялся... Пошатываясь, я встал с земли и через пару шагов коснулся рукой того самого заветного ящичка. Рука соскользнула с крохотного замка, и память подтвердила - это именно он. Нашарив ключ под рубашкой я рывком сдернул его с шеи, короткой и резкой болью приводя себя в более адекватное состояние. Несколько судорожных вдохов, и ключ мягко вошел в скважину. Плавный выдох и поворот... что-то щелкнуло и меня пронзил страх, что я сломал тонкий ключик... но дверца, чуть скрипнув, отворилась, показывая мне содержимое скромной деревянной коробочки, одной из многих на этой стене. Контейнер из темного, влагонепроницаемого пластика немного запылился за много лет ожидания. Я хотел взять его, но шуганулся, почти присев, когда ветер внезапно сошел с ума дергая металлические трубочки колокольчиков, выдавая какофонию звуков. Схватив темную коробочку я опрометью кинулся прочь, к припаркованному возле входа в парк кару. Я несся быстрее ветра, с нетерпением прижимая к себе контейнер который холодил бьющееся в лихорадочном огне сердце. Наконец, плюхнувшись на сиденье и захлопнув дверцу, я с замиранием сердца открыл коробку и наткнулся на стопку фотографий, сделанных старым способом, на обыкновенной фотобумаге. На них были мы, мой Соби. Мы смотрели в объектив фотокамеры и улыбались, а твои глаза светились счастьем. На каждом снимке мы были рядом или в объятьях друг друга. Я провел пальцем по изображению твоего лица: - Соби. Я помню. Прости меня! - подступивший к горлу комок начинал душить и я поспешил продолжить изучение содержимого контейнера. Пять тетрадей! Пять толстенных тетрадей исписанных твоим ровным каллиграфическим почерком. А в них - вся твоя жизнь без меня. Я был рядом и так далеко! Я касался тебя, но был на расстоянии большем, чем Солнце от Земли! Я читал, читал и рвал свое сердце на куски. Дневники начинались словами: "Он приказал тебе забыть меня. Но мне он такого не приказывал, ему нравится сама мысль, что я вижу тебя каждый день, дышу с тобой одним воздухом, подчиняюсь приказам и не могу коснуться, заговорить, просто посмотреть в твою сторону без особой на то причины. Я мертв без тебя... Мой Рицка, я люблю тебя и буду любить всегда. Хоть ты меня никогда больше не вспомнишь, Богиня не даст третьего шанса тому, кто оступился и потерял её дар, да и хозяин не позволит... Наш поступок взбесил его до крайности. Даже Нисей говорит, что хозяин напоминает ему умалишённого. Он наложил на меня столько ограничений, что мне больно даже думать о тебе... Но это все, что мне осталось. Прости малыш, я мазохист и понимаю это, но пока я нужен тебе, пока ты жив - я тоже буду жить. Ведь я обещал это тебе в тот момент, когда ты взял в свои ладони моё изрезанное сердце, пусть это и слишком пафосное сравнение, но это так. Я буду жить, пока это будет возможно, пока хватит сил и буду помнить за нас обоих..." Я читал, водя пальцами по страницам на которых остался отпечаток твоей души, он был в каждом слове, каждой фразе, которые говорили, шептали, кричали мне: "Я люблю тебя!" Ты описывал свои дни рядом со мной, каждый мой жест, вопрос, вздох и взгляд. Твой почерк рассказывал о том, как ты существовал в клетке из тела, которое, повинуясь приказу моего брата, отгораживало нас друг от друга. "Я помню тот день когда хозяин взял меня с собой в твою больницу. Ты был таким изможденным, весь в бинтах и под капельницей, а все равно светился тем внутренним светом, который греет меня и теперь. Я стоял и смотрел на тебя, слушал ваши с хозяином разговоры и невольно стал свидетелем его очередной лжи. Мой малыш, ты так бесхитростно спросил у него, не знает ли братик, кому Рицка подарил свои ушки. Ками, я видел, как он зло усмехнулся и глядя мне прямо в глаза, ответил: "Конечно знаю, мой хороший, ведь это был я!" Мое сердце остановилось, когда он потянулся к тебе за поцелуем в полной уверенности, что его обман станет для тебя истиной, аксиомой... Рицка, если бы мое сердце могло - оно разбилось бы на куски у твоих ног, но ты позаботился о том чтоб такого не случилось. Твой ответный вопрос прозвучал как пощечина для хозяина и вернул мне на лицо улыбку: "Значит ты мне их покажешь, правда братик? Я так хочу вспомнить, пожалуйста!" Мое горло сдавило связью, ментальный голос хозяина резал разум и требовал немедленного ответа, но и об этом, мой малыш, ты позаботился. Ведь я дал тебе клятву, что никогда и никому не скажу, где твои ушки, и только ты, тот кто мне их подарил, сможешь их забрать. Только тебе они принадлежат, как и я сам, пусть теперь только в воспоминаниях. Твой приказ-просьба крепче слова хозяина, он важнее всего на этом свете. Только мой Рицка может его отменить, впрочем, как и приказ жить, пока твое сердце бьется, невзирая на любые происшествия. Я дал тебе свое слово и скрепил его клятвой, еще не зная, на какую муку себя обрекаю. Теперь я буду жить, я должен жить несмотря ни на что, ведь так хочет моя жертва, мой котенок, мой Рицка. Прости, малыш... Я люблю тебя!" Каждая тетрадь была особенной. По одной на каждый год моего забвения, они, страница за страницей, несли новые вехи твоей кабалы. Мой Соби, ты с точностью метронома заносил на бумагу даты установки тебе Сеймеем новых ограничений. Ты писал мне и знал, что я не прочту, ты надеялся на это, но не мог не писать. Прости меня, Соби. "Хозяин внес новые коррективы в запрет, теперь я не имею права заговаривать с тобой или смотреть на тебя, я не могу даже оставаться с тобой рядом, если в моем присутствии нет необходимости, или мы не отрабатываем приемы сражения в системе, не сражаемся. Это пытка, слышать твой голос, но не иметь возможности быть рядом. Хозяин запретил бы и прикосновения, но иначе ты не сможешь поддерживать связь и наша пара будет уязвима в системе, а там... Там он не видит и не знает, что ты каждый раз перед боем тянешься ко мне за поцелуем сам, тебя не надо побуждать к этому. Рицка, я пишу и горько улыбаюсь, вспоминая как ты ершился и уворачивался от моих губ в то время когда хозяина считали мертвым. Я помню каждый день проведенный с тобой, каждый миг и секунду, мой Рицка!" Что-то горячее и влажное капнуло на мою ладонь, и я понял, что это слезы, они текли сами по себе оставляя разводы на прочитанных страницах, размывая буквы. Прижав тетрадь к груди я ладонью быстро стер влажные дорожки со щек и вновь заскользил взглядом по строчкам, которые иногда теряли свою стройность. И вчитываясь в очередную тетрадь я понял, почему: Сеймей использовал тебя на износ, придерживая и прикрывая Нисея. Он наконец понял, что одноименного надо беречь, иначе он сам может ослабнуть или вовсе погибнуть в очередном сражении. Хуже всего стало, когда Рицу привел моего одноименного. Тай! Мой дорогой Тай, ты стал причиной, по которой Сеймей срывал всю свою злость на человека которого я люблю. "Прощай, малыш, я стал не нужен. Ты обрел свое счастье. Теперь у тебя есть одноименный. Я рад за вас, пусть имя пока и не проявилось, вы - одно целое. Хозяин бесится, сжимая поводок на моем горле. Он поставил запрет на общение с другими людьми, и я знаю, что если бы он мог - запретил бы мне дышать. Он каждый раз повторяет, что я раб, вещь и не имел права посягать на его собственность. Мальчик мой, ты живешь рядом с чудовищем в человеческом теле, он не остановится ни перед чем и возьмет то, что захочет. Я боюсь, что однажды он просто прикажет своим бойцам и они внушат тебе отдаться ему. Молю Богиню, чтоб эта мысль никогда не пришла в его голову. А ты все равно тянешься ко мне, спрашиваешь о своем бойце на замену у Нисея. Знал бы ты, как я счастлив, когда Акаме, иногда, проходя мимо, шепчет: "Он спрашивал о тебе". Я храню такие минуты в сердце и они дают мне силу жить дальше исполняя данную тебе клятву". Мои слезы давно высохли. Я оглаживал рукой корешки прочитанных тетрадей, но почему-то боялся открыть последнюю. Первые четыре были потрепанные и истертые, а эта - почти новая, исписанная лишь на половину. Мне было страшно... Страшно узнать то, что там написано...