Традиции согласия

       Лань Сичень, спросив разрешения, устроился на стене. Нечистая юдоль почивала дольше, чем Юньшень, и, кроме нужных тут караульных, на стене никого не было, так же, как и под стеной. Лань Сичень вспрыгнул на зубец и сел, скрестив ноги, обратившись спиною к крепости, а лицом – к горам, из-за которых восходило солнце.        Перебрал пальцами, соединил каждый с большим, остановил в привычном сомкнутом положении. Спина прямая, от макушки к копчику – прямая линия. Свет на лице, мрачная каменная темень во дворе внизу. Незнакомый пейзаж, а следом перед глазами – знакомый. Лань Сичень прогнал образ Юньшеня и сосредоточился на том, что должен был запомнить за дни учения у Цинхэ Нэ. Снова и снова возвращал ум к городским картинкам Цинхэ, к двору для упражнений и своим покоям в изящных серых тонах. Серая ткань, темное дерево. Узоры чуть ли не на каждой стене.        Лань Сичень отрешился и от этих картинок, обратился к дыханию. Размышление – полезно, но плоды его может воспринять только очистившийся ум, и плоды эти могут быть неожиданны. И тогда будет казаться, что на тебя снизошло.        В сущности, все равно, как это называть. Пусть снизойдет, в чем я неправ, подумал Лань Сичень перед тем, как перестать думать словами и думать вообще.        Время текло еще несколько мгновений и перестало.        Пошло снова само по себе, и Лань Сичень, не открывая глаз, понял, что солнце стоит теперь выше, а Нечистая юдоль проснулась и разбредается кто куда. Ученики – на завтрак. Завтрак здесь плотный и устроен до занятий в учебном доме, чтобы за время сидения успел улечься и не мешал упражняться потом на воздухе.        В голове было пусто, она звенела, как самое солнце в прозрачных сухих небесах. Лань Сичень спрыгнул со стены и направился в покои за мечом. На завтрак надлежало являться с мечом. И вообще всюду. Без оружия Нэ немыслим, и если не держит его в руках, то устроил рядом на специальной искусно сделанной подставке. Самый известный мастер Цинхэ, что их изготавливает и чинит для Нечистой юдоли, одевается в богатые шелка и имеет две жены в яшмовых бусах. Лань Сичень видал его на ужине в гостинице, где они остановились вечером отдохнуть, чтобы не являться в Нечистую юдоль ночью.        Лань Сичень подобрал Шоюэ со стола, где он дожидался его параллельно тетрадям. Подумал: и на украшенных стенах, где поколения Нэ сражают врагов человеческих и чудовищных, пируют и женятся – всегда они с дао. Даже мы не всегда с инструментами.        А маленький Нэ – без ничего, хотя дети его возраста встречались Лань Сиченю уже с деревянными копиями взрослых дао, иногда большими, не по возрасту. Еще и убежал. Чем же его приманить, если не поединком? Лань Чжань вот легко соглашается и всегда воодушевлен.        Лань Сичень шел по темным коридорам и задерживался у колонн. Он не опоздает, с завтраком здесь не торопятся. На колоннах, как и на стенах, поколения Нэ сражались, пировали и женились. Хоронили товарищей, а некоторые – сломанные свои дао. Должно быть, это метафора, подумал Лань Сичень. Как у нас – гуцинь не так легко сломать пополам, и если он написан таким на свитке, то, скорее всего, история, какую он иллюстрирует, кончается смертью или большим бесчестьем его хозяина.        Лань Сичень прижал Шоюэ к груди. Подумал: каждая школа считает самым важным свое, и часто это уходит корнями во времена основателя и автора самых первых текстов. Стоит только разгадать до конца, и мне тоже будет «все с тобою понятно» в отношении молодого господина Нэ. Что ему понятно, читал ли он тексты руки Лань Аня? А наши правила? Видел ли меня не в учебном поединке, а на ночной охоте? Видал ли силу правильно приложенной музыки? А я, между прочим, выучил все их правила и ответил лучше местного. И следую им, и следую обычаям, какие тут наблюдаю: пойти выйти, когда зовут, и прочим.        Лань Сичень опустил Шоюэ и подумал в который уже раз: что не так? Я недостаточно медитировал. Когда выдастся свободное время, можно сократить музыкальный урок и выделить время. Лань Сичень крутнул Шоюэ и пошел мимо многочисленных Нэ, которые сражались, пировали и женились, и много еще чего делали, но с неизменными дао в руках, чтобы можно было отличить их от всех прочих заклинателей. Интересно, молодой господин Нэ всегда ли носит Басю с собою? Пока что выглядит именно так. И не оттого ли он так удался вширь в плечах и ввысь в целом? Что за господин. Ему не нужно даже знать никаких заклятий, думал Лань Сичень, пересекая небольшие дворики по серой пыльной плитке иногда с деревцами там, где плитки нарочно не лежало. Он заклинает Басею, это видно, но неужели больше – никак и ничем? Неужто не интересно было передо мною порисоваться? Я бы оценил. И остальные ученики Цинхэ Нэ что-то не спешат показывать свои заклятья нашим ученикам…        Лань Сичень стал на дорожке как вкопанный. Тряхнул головой, отошел в сторону, пропуская пару заклинателей в хозяйских цветах, как и надлежит ученику пропускать взрослых.        Подумал: о. О-о.        Пристроился за не торопившейся, но все равно шагавшей быстро – еда ведь – парой и взял их бодрый темп.        На подходе к залу, где ели ученики, все-таки (с поклоном и извинениями) обогнал их, потому что молодой господин Нэ, который, как и на занятиях, на завтраке тоже был среди учеников то ли для надзора, то ли по возрасту, как раз ступал на порог. Хорошо бы поймать его на улице, чтобы лишний раз не выходить, если случится поединок. Правила Цинхэ Нэ не велят ломать мебели.        – Глава Нэ! – воскликнул Лань Сичень. Молодой господин Нэ нахмурил черные брови и убрал ногу с порога, а Лань Сичень стал на приличном расстоянии, так, чтобы не мешать входящим, и поклонился. – Вчера мы разошлись на недружной ноте. Несогласной, точнее. Но я спешу уверить вас, что я обдумал собственное поведение.        – В самом деле? – спросил молодой господин Нэ. Расставил ноги и сложил руки на груди. Дао Бася внушительно торчал из-за плеча.        – Именно так. Пожалуй, я желал не посрамить Гусу Лань и увлекся, делая все так, как умею. Но на обучение прибывают не для того. Незачем узнавать то, что уже знаешь. Я, как и мои соученики, здесь чтобы узнать и перенять традиции Цинхэ Нэ и уважить ваш способ сражаться и жить. Нужно меньше показывать и больше смотреть. Если бы я был внимательнее, я бы заметил раньше, что молодой господин Нэ не использует заклятий кроме тех, что пропустил через дао Басю, – Лань Сичень снова поклонился: дао и хозяину, – и не стал бы делать так тоже. Впредь я намерен более чутко наблюдать и усваивать путь Цинхэ Нэ.        – Давай-давай, – сказал молодой господин Нэ, как будто не очень и впечатленный. Поглядывал внутрь, где уже рассаживались. – Если понял, то это хорошо, посмотрим, что из этого получится.        – Все получится наилучшим образом.        Молодой господин Нэ отвлекся от наполняющегося зала и поглядел на Лань Сиченя. Усмехнулся. Сказал:        – Понять на словах – это еще не все. Так что – посмотрим.        Сказал значительно, и значительно же переступил порог, прошел к столу и расположился.        Лань Сичень прошел тоже, и тоже расположился.        Подумал: что же, я докажу и делом.               Дело представилось не сразу. На занятиях по книгам и под речь учителя Лань Сичень проявлял тщание, но не выступал с ответами самым первым, что никому и не удивительно, ведь он бросил это после первого же «выскочки».        В упражнениях с оружием в пару к нему становился кто угодно, но не молодой господин Нэ. Он появлялся на площадке, иногда сходился с кем-то, но редко оставался на весь урок.        Думай более о своем поведении, чем о том, чтобы нравиться кому-то одному, говорил себе Лань Сичень, и запрещал себе коситься в его сторону, но косился все равно, закручивался, атакуя или защищаясь, нарочно так, чтобы на секунду стал виден тот край, к которому был ближе сейчас молодой господин Нэ.        Или тот, где стоял, сунув в рот нечистый палец и раздувая круглые маленькие ноздри, второй молодой господин Нэ. С палочкой, слишком маленькой, чтобы кого-то ударить, или с кистью в кулаке. Лань Сичень всегда кланялся ему, когда было время подойти, и приветствовал. Говорил про себя: не убегай, маленький Нэ, я больше тебя не напугаю. Но второй молодой господин, как правило, исчезал задолго до конца упражнений, часто – вместе с братом. Пошли по своим делам, думал Лань Сичень.        И еще думал неизменно: как там Лань Чжань? Чем занимается, я примерно представляю, не вместе ли мы устанавливали распорядок каждого дня. Но скучает ли? Хорошо бы, чтобы не скучал, а вовсе не заметил, что меня нет.        Ну разве только немного. Вспоминал. Мне не надо многого, просто чтобы я вернулся в Юньшень, а он подошел и сказал, что скучал, и не отходил далеко день или два.        Лань Сичень улыбался таким мыслям. И в улыбчивую его минуту, во время неторопливой прогулки с площадки к покоям ему встретился второй молодой господин Нэ, которого, как Лань Сичень уже подслушал, звали Хуайсаном. Милое имя, хотя и призывает произносить его серьезно и наставительно.        Второй молодой господин Нечистой юдоли Нэ Хуайсан, прижав к барельефу на стене лист чуть ли не больше себя самого, шаркал по нему углем, обсыпался черной крошкой и ничего вокруг не замечал. Лань Сичень прокрался мимо него на цыпочках, чтобы не спугнуть, поторопился к покоям, схватил коробку сластей из немаленькой колонны: всех взял понемногу, чтобы попробовать и оценить, какие самые необычные, но не настолько, чтобы Лань Чжань морщился, угощаясь из вежливости. И взять тогда перед дорогой домой побольше – самых лучших. Лань Сичень понемногу ел. В Гусу Лань запрещено угождать себе вкусной едой, потому что это расповаживает тело, но раз в Нечистой юдоли у него пока не отобрали… Орешки в меду с каплей перца, и в кунжуте сверху, прекрасно раскрашивали сидение над взятыми здесь и прихваченными из дома свитками. Орешки-то, как обнаружил Лань Сичень, заглянув на обратной дороге под крышку, он и прихватил.        Остановился поодаль и подождал, пока маленький Нэ уронит на себя лист, сбросит на пол, подберет и обнаружит компанию.        Лань Сичень поклонился, держа коробку перед собою. Показательно медленно открыл ее, присел, взял на ладонь несколько орешков и протянул. Второй молодой господин Нэ привстал на цыпочки, словно так было лучше видно, вытянул шею. Шурша листом за собою, словно плащом, подошел.        – У меня есть брат, – сказал Лань Сичень. – Немного старше, чем второй молодой господин Нэ. Он остался дома, и я скучаю по нему, и хочу по возвращении подарить ему самые вкусные гостинцы. Но вот беда! – Он потряс ладонью, орешки на ней заскакали. – Я впервые в ваших землях и совсем не знаю, что из местной сладкой кухни нравится ребятишкам. Вот бы нашелся молодой господин, который попробовал бы все для меня и дал дельный совет!        Второй молодой господин Нэ подошел еще ближе и, поскребя черными от угля пальцами, собрал с ладони все орешки, и засунул разом в рот. Лань Сичень ахнул про себя: подавится, нужно будет хватать за ноги, переворачивать и трясти, это будет невежливо, но необходимо… Но второй молодой господин Нэ принялся жевать, и без того полные его щеки надулись, и лицо стало окончательно подобно луне: белое блюдце в обрамлении черных волос с лентами косичек.        – Меня зовут Хуайсан, – сказал второй молодой господин Нэ с набитым ртом, так, что между маленьких, изящно собранных бантом губ показались кунжутные семечки, а одно выпало на подбородок. Нэ Хуайсан нащупал его пальцем, прижал и сунул в рот. На подбородке остался серый след.        Лань Сичень с глубоким кивком представился сам. Стал на колени, чтобы было удобнее, добыл еще орешков и протянул. Нэ Хуайсан тут же взял и сунул в рот.        – Счастлив составить знакомство как следует, – сказал Лань Сичень, достал платок, сел на пятки, расстелил платок между колен и набрал туда орешков. Связал плотным узелком и вручил маленькому Нэ Хуайсану. Открыл рот продолжать беседу, но Нэ Хуайсан схватил узелок и утопал, все так же волоча край листа по полу. Шмыгнул за колонну.        Не все сразу, подумал Лань Сичень и поднялся. Улыбнулся. Не все сразу, он уже почтил меня доверием, назвался. Лань Чжань молчит при незнакомцах, мне или дяде приходится представлять его самим.               На следующий день маленький Нэ Хуайсан подошел к площадке и не уходил, пока Лань Сичень не приблизился к нему сам. Издалека еще показал ладонь: подожди. Достал из-за пазухи кулек с леденцами, покачал в воздухе. Маленький Нэ терпеливо ждал на самом краю площадки, не ступая на нее, словно опасался, что, если зайдет, тут же придется с кем-то сразиться. А он этого, очевидно, не хочет. Почему-то. Может быть, еще не дорос и не вошел в стать Нэ. Лань Сичень глянул на разошедшихся туда и сюда на передышке учеников, заметил густые косы и черные брови поверх всех заколок. Каков был в детстве молодой господин Нэ, может быть, точно такой же, круглый, и два уха по бокам круглого лица – тоже кружками, словно срезы баклажана, и тоже не спешил лезть в драку. Про него рассказывали как про обладавшего воинственным нравом с самого младенчества, чуть ли не сам разорвал пуповину, едва родившись, но это разговоры, они подстраиваются про сегодняшнее положение вещей. Может, маленьким его тоже было не загнать на упражнения. Зато теперь!.. Лань Сичень вздохнул под нос. Молодой господин Нэ так его и не звал, а навязываться – неприлично, так что Лань Сичень глядел со стороны, отмечал, как ханьфу его пропитывается потом и пылью, ведь он не жалеет себя, как взлетают волосы, и как он хмурит брови и выставляет воинственный подбородок, как под ханьфу угадываются углы плеч и громады спины и груди… Лань Сичень вздохнул снова и обнаружил, что уже пришел на край площадки, а перед ним стоит маленький Нэ, который со временем вырастет таким же крепким, без сомнений, как и брат. Лань Сичень присел перед ним и развязал узелок. Выдал два леденца с запертыми внутри сушеными смородинками. Маленький Нэ рассовал их за щеки и попытался раскусить.        Лань Сичень, держа колени прямо, чтобы леденцы не скатились, согнулся, упер локти в бедра и подпер щеки, и наблюдал. Думал: что за мальчишка, как повезло молодому господину Нэ, что за прелестная разница в возрасте.        Проговорил с улыбкой:        – Как я уже упоминал, у меня есть брат. И он очень любит заниматься музыкой. А чем любит заниматься второй молодой господин Нэ?        Второй молодой господин Нэ проговорил, стуча леденцами о зубы:        – Рисовать.        – Как чудесно! Ах, сразу видно, кто станет оплотом культурности и образованности Нечистой юдоли в будущем. Я заметил, как второй молодой господин Нэ переводил барельефы на бумагу, и задался вопросом, из интереса ли это к историческим событиям и подвигам предков, или для того, чтобы потом было удобнее срисовывать. Или все вместе? Могу поспорить, что у Нэ особенно ловко получается рисовать быков. У каждой школы свои животные-покровители и просто те, что живут рядом, и на них учатся будущие художники. Сначала с символов, так легче, верно ли я говорю? Умеет ли молодой господин Нэ выводить главный символ Цинхэ Нэ одним ловким движением? А я не умею. Быть может, ты научишь меня, луноликий маленький господин?        Второй молодой господин Нэ проглотил вместе с леденцами «луноликого господина» и «ты», не удивившись. Хорошо, подумал Лань Сичень и выдал ему еще леденцов. Физиономия и пальцы у его собеседника сегодня были чисты. Но ненадолго: он присел тоже и сказал, катая леденцы за щеками:        – Сначала надо голову, голова – это квадрат. Но не совсем. – Он вонзил палец в пыль и начертал трапецию, и присоединил к ней два больших рога. – Вот так, рога, а тут нос, и усы. Это не усы, это пар.        Лань Сичень завязал узелок, чтобы не трогать потом грязными пальцами, устроил ножны с Шоюэ между коленями и животом, а узелок спрятал пока в рукав. Придержал его и повторил рисунок у своих сапог точно так же – пальцем. Подумал: дядя бы сказал, чтоб взяли лучше палку, а лучше бы сели за стол и не портили осанку, и учились держать кисть как культурные юноши.        Нэ Хуайсан полез поправлять рисунок Лань Сиченя, самым авторитетным голосом заявив, что пар слишком большой, он не торчит. И рога большие. А вот тут нос. Лань Сичень коротко поборолся за свободу нарисовать все-таки самому, и победил, Нэ Хуайсан делал на своем рисунке и ждал, пока Лань Сичень скопирует. Получалось у молодого художника весьма похоже – видно, как и все ученики на длинных уроках, больше рисовал в тетрадках то, что видел вокруг, то есть эмблемы с рукавов впереди сидящих или узор с края тушечницы. Лань Сичень полюбовался и своим произведением, и нашел, что для первого раза совсем не плохо. Это потому, что у него прекрасный учитель!        Нэ Хуайсан надулся, словно за каждой щекой у него было по пять леденцов, и начертал пальцем некий комок с палочками из одной стороны. Объявил:        – Это птица.        – Какая же птица?        – Воробей. Домашний. А это, – он изобразил более вытянутый, словно тесто для булочки растянули вместо того, чтобы скатать в шар, комок, – земляной.        – Чем же они отличны?        Нэ Хуайсан сказал со знанием дела, что у земляного на лице черная маска, и клюв черный, и он не пушистый. А домашний пушистый.        Не обращал внимания на птиц, подумал Лань Сичень, кроме цапель на рукавах какого-нибудь нарядного юноши. Надо же. Он склонился и сказал:        – Я благодарю за такое наблюдение, которым, собственноручно добытым, второй молодой господин Нэ так щедро поделился.        Нэ Хуайсан протянул пыльную ладонь с еще более пыльным указательным пальцем. Лань Сичень со смешком вручил ему узелок. Нэ Хуайсан глянул куда-то мимо него, подскочил и припустил прочь.        Лань Сичень встал и обернулся. Учитель остановился и покачал головой. Сказал:        – Он это умеет лучше всего – отвлекать тех, кто занимается делом.        – Второму молодому господину тоже интересно сделать иногда перерыв в занятиях. Для лучшего потом усвоения премудрости.        Учитель вдруг засмеялся. Лань Сичень повернулся к нему и почтительно ждал, пока это окончится, и думал, что смех без явной причины запрещен в Гусу Лань, ведь могут решить, что ты смеешься над ними, и это обидно. Тем более, на уроке, ведь ученики только отдыхали, а расходиться еще рано. Дядя себе такого не позволяет.        С другой стороны – дядя далеко, здесь свои порядки, может быть, смех учителя считается тут лучшим указанием, что ты сказал что-то неверно, чем его же крик.        Лань Сичень улыбнулся и проговорил с вежливостью:        – Я не желал сказать глупости.        – Ты просто не знаешь этого молодого господина! – Учитель с чувством махнул мощной для своего возраста рукой. – Все жилы вынул непослушанием, какая там премудрость, никак его не усадить за книги, одни каракули на уме.        Как нехорошо, подумал Лань Сичень и поглядел туда, где второго молодого господина Нэ и след простыл, а ходили теперь слуги и останавливались, поглядывая на занимающихся, а кто-то и перекрикивался с ними. Маленький Нэ бегает от занятий, а я поощряю. Может быть, нужно помочь молодому господину Нэ повлиять на брата, я отлично знаю, какая это работа, хотя Лань Чжань не позволяет себе – не послушаться. Не знаю, что бы я делал, если бы позволял. Лань Сичень вздохнул. Учитель же сказал ему: повторяй, а потом покажите-ка мне, Гусу Лань, что вы умеете сами, а мы поглядим, может, и нам недурно будет что-то перенять.        Лань Сичень поклонился.        Снова поглядел в сторону, где исчез Нэ Хуайсан. Подумал: не слушается учителя – значит, не слушается и самого учения, и брата, который уже освоил его и ждет теперь от своего младшего того же. Что бы я делал, если бы Лань Чжань не слушался меня и, положим, рисовал вместо того, чтобы повторять по книгам?        Радовался бы, подумал Лань Сичень.        Мотнул головой. Нет, не иногда и очень редко, и после того, как сделал все задания, а вместо. Если бы я нигде не мог его найти, а он бы переводил узор со стены совсем не в том доме, где ему положено быть. Или я придумываю? Может, учитель излишне строг либо скромен в отношении своих успехов со вторым молодым господином Нэ.        Что мне теперь, увещевать его, как встречу, думал Лань Сичень, становясь в положенную стойку. Лань Чжань расстраивается, когда посторонние делают ему замечания. И даже когда я. Старается этого не показывать, и скоро, может быть, я перестану замечать, но не в этом дело, а в том, что он расстраивается, а я этого не хочу. И так для него довольно много расстройства. Лань Сичень взмахнул мечом, коротко взвизгнул воздух. Учитель прошел между ученических рядов и врезал кому-то палкой. Хотел бы я, чтобы какой-нибудь мой приятель вмешался в то, что нам с Лань Чжанем уже привычно? Если бы кто-то пожелал его научить, то научил бы не так, и тем более не наставил бы его в важном, откуда они знают, что ему важно, только я знаю, да и то не уверен уже, что целиком… Лань Сичень развернулся, очертив сапогом дугу, и остальные ученики тоже, и над площадкой поднялась пыль. Лань Сичень заметил, что молодой господин Нэ стоит с краю, руки в бока, грудь развернута и надута, как бочонок, и наблюдает. Что за скала, подумал Лань Сичень.        И что за воробей его брат, пугливая домовая птица.        Стоит ли мне его поучать? Усовестить? Вдруг за сластями он проглотит и это, и потом ему же самому будет легче, ведь учение все равно нужно освоить рано или поздно.        Шоюэ стал тяжел, Лань Сичень сказал себе сосредоточиться на руках. И плечах, на которые навалилась усталость всех предыдущих упражнений. Лань Сичень сказал себе держать спину, но учитель все равно тронул его палкой между лопаток. Лань Сичень выпрямился старательнее.        Подумал: мне было легко и почти беззаботно после урока живописи с прекрасным луноликим господином, а теперь вдруг суетно. Но ничего не произошло вовне, значит, что-то произошло внутри.        Внутри я решил, что моя забота – способствовать надлежащему учению и поведению моего маленького еще даже не друга. Чужого брата. Не моего.        Никто мне не предъявит, если я буду его только баловать, подумал Лань Сичень, и Шоюэ словно переменил сплав и стал взлетать и опускаться с энергией, которую приходилось еще и осаживать. Меня никто не укорит, думал Лань Сичень. Это не мой брат, и не мой ученик, и не моя забота надзирать за ним и думать об учительской оценке его ума и поведения. Меня никто не будет стыдить за недостаточное его прилежание. Они справлялись и без меня, и, когда я вернусь домой, будут справляться дальше. А я буду баловать, ведь не мне вменили поощрять в нем приличное и наказывать неприличное. И он не перестанет меня любить, потому что не я его заставляю делать скучное и неприятное. Я вижу, даже когда это не сказано, даже когда на секунду…        Дядя не видит, Юньшень далеко. Лань Сичень взмахнул мечом так, что хлопнул рукав.        В конце упражнений дорогу ему заступил молодой господин Нэ. Лань Сичень сдержал торопливое дыхание. Подумал: не успел вытереть лицо, пот наверняка блестит… или лежит грязевыми пятнами, потому что летит иногда с гор и со стен пыльный ветер начала лета. Я такой грязный, подумал Лань Сичень. Прямо как молодой повелитель Цинхэ Нэ, от которого тянуло разогретым молодым мужчиной. Лань Сичень подумал: значит, и ничего, значит, тут так принято, не я ли говорил, что тщательно перейму все обычаи, когда точно так же, как он мне сейчас, загородил дорогу ему.        Разрешил себе подышать быстрее.        – Что, добрался до тебя Хуайсан? – спросил молодой господин Нэ. – Что пообещал за сладости? Сказать хорошее слово? Не надейся особенно, он чаще забывает, а если нет, то все сразу понятно, кто его попросил.        Лань Сичень все-таки достал платок, потому что пот противно собрался на шее и грозил потечь сейчас за воротник и впитаться в него. Приложил с одной и другой стороны и под подбородком.        Спросил:        – Что?        Молодой господин Нэ сложил руки на груди и стал глядеть, сощурившись и приподняв слегка нижнюю губу.        – Молодой господин Нэ меня в чем-то подозревает?        – Пока не знаю. Что тебе до ребенка?        – Ничего, – сказал Лань Сичень. – Кроме того, что ребенок чудо какой приятный. У меня ведь тоже есть младший брат!        – Это я слыхал.        – Ну вот! В этом разрезе я хочу ладить с младшим поколением. Тем более, таким симпатичным. – Лань Сичень прижал Шоюэ к груди и вздохнул. Улыбнулся. – Я никогда не знал разницы между воробьями, а он меня просветил. У меня брат постарше него, у нас, соответственно, короче разница, а ведь это такое благословение – когда ты уже вырос, а он еще маленький, тогда у тебя есть подобающее внимание и терпение, а он еще в самых нежных и изобретательных годах! – Лань Сичень вздохнул снова. Покачал головой. – Завидую белой завистью.        Молодой господин Нэ хмыкнул.        Повернулся и пошел, будто узнал все, что хотел.        Лань Сичень быстро утер лицо, поправил волосы и ленту и нагнал его. Спросил взволнованным, на чем сам себя неожиданно поймал, голосом:        – Он пожаловался на меня? Я его напугал?        – Нет. Ничего он мне про тебя не говорил. Ни хорошего, ни плохого.        – Это… хорошо. – Лань Сичень кивнул сам себе. – Я бы не хотел волновать его, бывает, что не любят незнакомцев…        – Незнакомцев, которые сюсюкают с ним напоказ, не любит точно. Не он один.        – Никто не любит! – воскликнул Лань Сичень. Они зашли в тень стены, и сделалось прохладно. – Наигранную вежливость легко распознать. Но со вторым молодым господином Нэ можно и не притворяться, с ним совсем не трудно разговаривать, но, как я понял, лучше не приглашать его посоревноваться в воинском искусстве. Возможно, он захочет пригласить к поединку сам, когда сочтет нужным, а я подожду.        – Жди-жди, – сказал молодой господин Нэ. Ускорил шаг, словно хотел, чтобы Лань Сичень от него отстал, и Лань Сичень именно так и поступил.        Подумал: не буду оскорбляться подозрениям, я бы и сам не потерпел, если бы кто-то дергал Лань Чжаня лишний раз просто так. Не таков ли должен быть защитник семьи, школы и земли? Бдительным и не тягучим на решения, чтобы не пропустить нападения.        Защитник брата. Лань Сичень вздохнул еще раз, неглубоко и неслышно, потому что успел отдышаться.