Традиции согласия

       К пиру Лань Сичень запудрил окружающий ранку синяк, повязал ленту ниже обычного, и сделалось совсем незаметно. Собрались в обеденной зале, Лань Сичень со своего места разглядывал узоры на ближайшей колонне, и многие находил знакомыми с прошлых своих посещений. Разнообразные Нэ на барельефах были заняты своими делами, но яркий свет и звон посуды, крепкий мясной и перечный запах от блюд и громкие без стеснения голоса не могли не отвлекать их, и наверняка они были довольны. Лань Сичень опустил голову, быстро пощупал кончиком пальца вокруг синяка. Подумал: не стоит так делать, всю пудру растревожу. Положено ли в Цинхэ Нэ прятать ранения и болезни? Нет семьи, где не вменяется переносить их с достоинством, нигде не ценят потакания себе и лишнего скулежа. Но в иных заклинательских общинах, Лань Сичень видал и сам, разрешено не прикрывать бинтов одеждами и не пудрить свежих шрамов.        Он снова потрогал лоб, и снова заставил руку лечь на колено. Потер пальцы. Принялся глядеть на то, как в свободном центре залы сходились и расходились, наговорившись, ученики и заклинатели, и даже колыхались иногда ханьфу Гусу Лань. Главный, самый большой стол, предназначенный для победителя, пустовал, никто не выступил намного лучше другого. Самый жирный кусок разделили между всеми, вино лилось и так, а после короткой речи молодого господина Нэ гости побыли еще немного на своих местах и стали вставать, хотя ужин и не окончен. Интересно, думал Лань Сичень, дома воспитанным считается сидеть, где посадили, и говорить в положенную очередь. Здесь же можно и ходить не только до, но и во время еды (либо все уже доели то, над чем Лань Сичень так и сидел), и ловить желанного собеседника чуть ли не за руку. Насколько строже была приветственная церемония. Насколько проще и мягче сегодняшнего блюда на ученических столах в обычный день. Лань Сичень сказал себе: ну ладно, сколько можно, подобрал с тарелки кусочек баранины, повозил в соусе и, решительно выдохнув, сунул в рот за рукавом. Подумал: пахнет намного крепче, чем на вкус, что за странное свойство… ах, нет, вот он, вот весь перец!.. Лань Сичень схватил чашку и, торопясь, опрокинул следом. Рот и горло занялись еще пуще. Лань Сичень прикрылся рукавом до ленты и прокашлялся. Всхлипнул.        – Да ладно, что ты, не стоит так горевать, – сказали над ним. Сказали голосом молодого господина Нэ, и Лань Сичень стал торопливо моргать, чтобы иссохли слезы, и искал, как бы неслышно втянуть носом. А молодой господин Нэ не пошел дальше, а добавил еще: – Ты был совсем не хуже других. Я знаю, что о тебе говорят как о самом способном и все такое прочее, но нельзя же преуспевать во всем сразу, оставь что-то и другим.        – Как же не горевать, – проговорил Лань Сичень все еще трудным голосом, и, делать нечего, опустил рукав. Достал платок и промокнул глаза и под носом. Поднял глаза на хозяина пира. Улыбнулся. Губы горели. – Я вполне преуспел, не больше и не меньше, чем сделали остальные, и, надеюсь, эти стены, много повидавшие, довольны мною и поведением учеников Гусу Лань в целом. Мне так нравится здесь, и если я и буду считать дни до окончания учения, то только с сожалением. И тут меня ищет убить сама пища и тем самым смертью завершить прекрасный праздник! Как же не горевать?        Молодой господин Нэ хохотнул. Сказал:        – Будешь запивать вином – упадешь прямо здесь, да лицом в тарелку. Как на такое посмотрели бы у тебя дома?        – Как на признак болезни, которая внезапно меня скосила, потому что других причин бы не было. У нас не подают выпивки, а блюда далеко не такие острые! – Лань Сичень снова моргнул. Поймал платком слезу. Подумал: хорошо, что я рассадил о камень не щеку, а то сейчас бы сам себе смыл всю пудру.        Нэ Минцзюэ обернулся и зычно крикнул, чтобы несли сюда чаю. Лань Сичень подумал: какое счастье. Надеюсь, это не нарушает традиции, ведь состав и порядок блюд в такой важный день, как почитание славного предка, значат много, и если не можешь есть, то сделай хотя бы вид, а не проси другого, по своему вкусу.        – Острые? Даже Хуайсан подметает. – Молодой господин Нэ показал через зал на второго молодого господина Нэ, который пристроился у не своего, по крайней мере, в начале пира Лань Сичень видел его за другим, стола и наворачивал, не останавливаясь, кажется, подышать.        – Второй молодой господин Нэ-то меня и спутал, – сказал Лань Сичень, – если уж ест ребенок, не может же быть настолько остро? Виню его.        И приготовился говорить, что это шутка, и смеяться сам себе, чтобы молодой господин Нэ не принял за обиду, но тот рассмеялся и сам.        Принесли чаю, Лань Сичень, стараясь не жадничать, налил и выпил. А молодой господин Нэ все стоял. А потом добыл откуда-то, Лань Сичень не видел, спрятав питие за рукавом, скамеечку и сел сбоку.        Не говорил ничего пока, а у Лань Сиченя внутри стало тепло, и праздник с каждою секундой преображался во все более милое, дружеское собрание, и второй молодой господин Нэ топотал вышитыми сапожками где-то неподалеку, и Лань Сичень начал сам:        – Я бы скорее решил, что это молодой господин Нэ горюет.        – Почему это?        – Если бы молодому господину Нэ можно было бы участвовать в состязании, ужели стол победителя, – Лань Сичень зачем-то показал чашкой, – пустовал бы?        – Откуда ты знаешь, что нельзя, а не я сам не хотел?        Лань Сичень улыбнулся. Сказал:        – Невместно. Нам невместно. У нас. Таким образом. А что же, молодой господин Нэ не желал показать силу? Тем более, про нее рассказывают дивные вещи. Я бы посмотрел с большим любопытством!        Молодой господин Нэ помолчал и сказал:        – Да. Уже невместно. – Помолчал еще, двигая ртом, и добавил: – Что ты все так торжественно? Я видал тебя рыдающим. Теперь можно и по имени.        – Можно ли? А я не видал еще слез молодого господина Нэ, как же возможно.        – Еще увидишь! – легко сказал молодой господин Нэ, желающий, видно, чтобы его называли Нэ Минцзюэ. – Если б я поступил на обучение к вам, я б лил слезы еще и не так! Правду ли говорят про три тысячи правил?        – Истинную правду. Но про молодого господина Нэ я слыхал только доброе. У нас не так уж сложно тем, у кого и так не в натуре обижать слабого, быть неприлежным и вести себя грубо.        – Ну и жаль тогда, что не было меня у вас! – Нэ Минцзюэ хлопнул себя по колену.        Да, подумал Лань Сичень, а теперь уже некогда. Несколько уже лет. Глава не может бросить крепость и подопечную землю на много месяцев.        Становилось все теплее, и молодой господин Нэ, Нэ Минцзюэ оказался совсем не так строг. Очень даже предупредителен. Чай, беседа, чтобы гость не чувствовал себя отъединенным. Лань Сичень отпил чаю. Сказал:        – Молодой господин Нэ не такой взыскательный, как у меня сложилось впечатление.        – А я и не был, – сказал Нэ Минцзюэ, подняв черные брови. – Разве был?        – Сложилось впечатление, – повторил Лань Сичень. – Но это на пользу! Заставило меня поразмыслить, и я нашел, что некоторые вещи делаю неправильно. Без должного уважения к учению Цинхэ Нэ. Сичень просит прощения! – Лань Сичень поклонился. В голову хлынула кровь, перед глазами стало темно, и Лань Сичень взялся за край стола. Распрямился, подождал, пока перестанут кружиться своды зала, и засмеялся. – Ах, нужно быть осторожнее, а не то опозорю себя. Молодой господин Нэ уже спас меня сегодня от конфуза, подхватив в нужный момент, за что Сичень благодарен тоже. – Лань Сичень снова поклонился, и снова пришлось держаться за стол.        – Полегче, – сказал Нэ Минцзюэ тоже со смешком. Ему принесли вина прямо за этот стол, и он выпил, не поморщившись. Проговорил: – К тебе тоже, знаешь ли, неизвестно, как подступиться.        – Что? Почему? Разве?        – Конечно! У Гусу Лань три тысячи домашних правил, и судят они всех по этим трем тысячам, это три тысячи способов испортить их мнение о себе, а мне старейшины и учителя прожужжали все уши о том, что этого ни за что нельзя делать, ведь что думает Гусу Лань, то слушают другие.        Не знал за собою такой силы и влияния, подумал Лань Сичень. Надо же.        Сказал:        – Я не стану говорить ничего порочащего про Цинхэ Нэ, у меня не было этого и в мыслях.        – Ну смотри! – сказал Нэ Минцзюэ и побарабанил пальцами по столу.        Я тоже беспокоился, как себя покажу, подумал Лань Сичень. Когда на тебя смотрят уже не как на наследника и ребенка, а видят твое будущее вперед настоящего…        – Я тоже беспокоюсь, как себя покажу, – сказал он. – Это беспокойство с нами неотрывно, и, пожалуй, так будет до того самого момента, когда созданная сейчас репутация будет поддерживать сама себя. Мне обещали, что эта пора настанет, и я уже ожидаю ее, ха-ха! Мы везде под надзором, даже если под своим собственным, но, признаться, я на некоторое время забыл о нем вдали от дома. Дома самые стены напоминают, самые люди, которых ты представляешь перед другими и перед ними самими.        – Вся эта свистопляска со мнением тех или других, со впечатлениями… дела будут говорить за меня! – воскликнул Нэ Минцзюэ и выставил на стол внушительный кулак. Опрокинул чашку, и щеки его раскраснелись. – Справедливые дела и победы!        – Это прекрасно! Прекрасно! – воскликнул Лань Сичень следом и выпил чаю.        А вино было уже внутри, и вино заставляло тело садиться удобно, а не прямо, и глядеть не на собеседника, как было бы вежливее всего, а по сторонам. На маленького лунного господина, который путешествовал от одного стола временно без хозяина к другому и что-то там подъедал. Его кто-то шуганул, и он резво убрался за колонну.        Лань Сичень вздохнул, склонив голову к плечу. Проговорил:        – Какое счастье.        На глаза навернулись слезы, и он снова достал платок.        – Что ты опять? – спросил Нэ Минцзюэ.        Лань Сичень прижал платок к груди и проговорил с чувством:        – Дело в том, что у меня тоже есть брат! О да! Но он старше второго молодого господина Нэ. Но не в этом дело. У него совсем другой нрав, другой, чем у меня, и мне бывает сложно, и это, конечно, дурно и просто глупо – корить его за то, что он не таков, как я ожидал бы от ребенка, да он уже и не ребенок, но даже раньше он был сдержаннее остальных, настолько, что мне порою сложно… он мало разговаривает, я совсем не понимаю, чего он хочет, я иногда угадываю, но всякий раз сомневаюсь, правильно ли… Какое счастье – видеть такую живость у младшего брата! – Лань Сичень показал платком на выглянувшего с самым хитрым лицом из-за колонны второго молодого господина Нэ. – Знаете, что он мне доложил тут недавно? Что ему не нравятся имбирные пастилки, и наказал принести в следующий раз боярышниковых. Какое это счастье!        – Капризы, а не счастье.        – Нет! Нет! Точно знать, что ему понравится – это такая радость! Что может быть чище детских желаний? Он такой симпатичный молодой господин, талантливый и не тихий, я боялся, что он ко мне не привыкнет, Лань Чжань плохо привыкает к людям… Это такое счастье – порадовать брата простым способом вроде сластей или нехитрой игры. Лань Чжань со мною уже не играет. А я знаю много игр! Я обучу второго молодого господина Нэ своим, а он меня – своим! Мы договоримся об этом при первой же возможности. – Лань Сичень вздохнул с улыбкой, наблюдая, как Нэ Хуайсан спрятался под столом, и мимо него ходят, совсем не замечая. – Это такое счастье, когда достаточно приветливости и немного терпения, а самые простые жесты – это то, что нужно. И ласка твоя возвращается. И я так скучаю. – Лань Сичень втянул носом и взялся за платок. – Я думал, разлука пройдет совсем незаметно, я ведь жалел себя, как мне бывает непросто, а здесь я вроде как отдохну… я не знал, что можно так скучать! Какое счастье – не разлучаться с братом!        – Все про тебя ясно, – сказал Нэ Минцзюэ.        Лань Сичень промокнул глаза и спросил с достоинством:        – И что же?        – Что ты слезливый выпивоха. Все разные, бывают гневные, бывают тихие. Я все гадал, какой ты.        – Вовсе нет! Мне весело! Я просто вспомнил Лань Чжаня… и пытаюсь донести, как я рад составить знакомство с маленькой луной… со вторым маленьким господином. У меня ведь тоже есть брат!..        – Это я уже слышал, – сказал Нэ Минцзюэ, взял лепешку, ловко нагрузил туда кусков со всех тарелок, свернул и положил перед Лань Сиченем. – Ну-ка заешь, а то развезет еще и больше. И вообще, не надо было бы тебе пить после того, как расквасил голову. Много смелых полегло от таких подвигов, решили, что ничего и не будет – а потом доставай их из кустов, где они прилегли.        – У вас тут и кустов приличных нет, – сказал Лань Сичень и примерился к лепешке.        Нэ Минцзюэ засмеялся. Сказал:        – Давай еще мериться кустами! Дома-то все зеленее, конечно. Вдоль реки все растет, и ближе к лесу. Я тебе покажу как-нибудь, чтобы ты не думал, что вокруг Цинхэ голо и сухо.        – Суше, чем у нас, и лето жарче, – сказал Лань Сичень и кое-как откусил за рукавом. Из лепешки тут же все посыпалось на тарелку. Какое неприличие, подумал Лань Сичень и хихикнул.        Нэ Минцзюэ наблюдал. Лань Сичень поглядывал на него поверх рукава. Нэ Минцзюэ вдоволь положил в лепешку и себе, и они стали есть вместе. Прикрывался при этом только Лань Сичень, а хозяин Нечистой юдоли вовсе не стеснялся, жевал, набивал за щеки, как младший его брат, подтирал губы лепешкой. Опрокинул чашечку вина, потом еще одну. Слуги принялись носить еды и питья к их – уже их – столу.        Наверняка Нэ Минхао едал за одним столом с товарищем, и мы чтим его теперь, иначе вышло бы развязно. Но развязное дело перестает таким быть, если почитаешь через него предка.        Весьма удобно, подумал Лань Сичень, эдак можно уговорить себя на что угодно, придумав подходящую ритуальную причину.        Впрочем, я прибыл не ссориться с Нэ, а совсем наоборот, и так я уже поспорил своей манерой сражаться с их обычаями. Как нехорошо и стыдно.        – Сичень сожалеет! – объявил Лань Сичень и положил ладонь на стол таким же весомым образом, что и Нэ Минцзюэ. – На рассвете же я приглашаю молодого господина Нэ испытать меня снова в упражнениях с мечами! Даю слово, что мое понимание переменилось.        – На рассвете?        – Конечно! Наилучшее время! Но если молодой господин Нэ утра предпочитает проводить в медитации, как это, конечно же, и хорошо делать, то встретимся же на площадке в обычное время!        Нэ Минцзюэ усмехнулся.        Я сказал вслух, подумал Лань Сичень, что-то я много говорю вслух. Влияет обстановка! Нэ свободнее в словах. Второй молодой господин Нэ болтает и не стесняется. А Лань Чжань так рано выучился молчать. Или наоборот, мы с дядей научили его говорить, дядя научил, а я поощрял, просил и умолял, подсказывал, когда нужно, и снова просил… а молчать – это естественное его состояние. Это то, каким он будет, если оставить его в покое.        Но если я оставлю его в покое, мне будет одиноко, подумал Лань Сичень.        Вот какой я старший брат. Только бы сделать лучше самому себе.        Лань Сичень выдернул чашечку из-под самых пальцев Нэ Минцзюэ и опрокинул.        – Эй, ты чего это! Куда! Ты и так, я вижу, набрался с одного глотка, куда добавляешь!        Лань Сичень продышался, заел остатками лепешки, уронив начинку обратно на тарелку, и сказал:        – У меня тоже есть брат, и я так скучаю по нему, а вдруг ему и лучше остаться без меня? И он поймет это? Раньше не понимал, потому что мы всегда были вместе, он всегда под моим надзором… как повезло молодому господину Нэ! Ведь его диди убегает то и дело, я сам наблюдал, и появляется, только когда ему самому надо. Где он сейчас? – Лань Сичень оглядел залу, выпятил губы и развел руками. – Неизвестно! Разве это не прекрасно?        – Что же тут прекрасного?        – Живость! Своя воля!        – Ай, топчешься по больному! – сказал Нэ Минцзюэ и с силой махнул рукой. Выпил тоже, заел рисовым конвертиком, макнув его без страха в соус, от одного запаха которого Лань Сиченю жгло ноздри. – Наплачусь я еще с его своеволием.        – И вовсе нет! Он еще маленький! Нужно все ему позволять! И это благословение, ведь он не подходит, насколько я понял, к господам, которые ему не нравятся. А вдруг я не нравлюсь Лань Чжаню? Можно ведь даже любить родственников, но не всегда они нам при этом нравятся. – Лань Сичень заглянул Нэ Минцзюэ в глаза, но не нашел понимания, и с хлопком расправил рукава, устроил ладони на коленях и выпрямился. Сказал с достоинством: – Молодому господину Нэ неведомы подобные беспокойства, и в его глазах я выгляжу смешным.        – Надо б тебе на воздух, – сказал Нэ Минцзюэ. – Подышать.        – Я прекрасно себя чувствую! Но разве это не печально? Мы порою не нравимся тем, кому хотели бы понравиться. Это ли не одна из трагедий, которые остается только смиренно принять и не печалиться излишне? Ах, как было бы славно, если бы каждая симпатия встречала взаимность…        Нэ Минцзюэ глядел на него некоторое время, не поднося ко рту ни еды, ни чашки. Потом фыркнул и выпил. Лань Сичень заметил, что выпячивает губы, и сделал лицо строгим.        Подумал: мне надо на воздух.        Встал, одернул ханьфу, хлопнул еще раз рукавами. Объявил:        – Мне требуется прогуляться!        – А я о чем и говорю, – сказал Нэ Минцзюэ и зачем-то встал тоже.        Лань Сичень поклонился ему, в голову тут же хлынуло, и Нэ Минцзюэ вовремя подхватил его за локоть, а то столик опасно бросился под бок и подпрыгнул, словно горный баран. Лань Сичень сказал:        – О.        – Один не дойдешь, – сказал Нэ Минцзюэ. – Я прослежу, чтобы ничего с тобою не случилось.        Лань Сичень, когда зала и гости в ней перестали качаться, как на волнах, распрямился и поглядел на него.        Сказал строгим голосом, чтобы молодой господин Нэ себе ничего не выдумал:        – Ну что ж.        Развернулся и, оглядываясь в поисках маленького лунного господина, пошел к выходу. Поклонился учителю, провозгласил: прекрасный праздник! Но мне нужно подышать! Возможно, я вернусь!        Нэ Минцзюэ шел следом, и близко, так, что Лань Сичень слышал его дыхание. Словно работали мехи. Словно ветер тревожил толстые стволы в древней бамбуковой роще.        На улице стояла уже ночь. И какая ночь! Лань Сичень задрал голову, снова шатнулся, но устоял без помощи. Подумал мельком: пудра. Что с нею случилось? Не стану трогать, только добавлю хаоса, если уже что-то не в порядке. Он прихватил края рукавов кончиками пальцев, прижал к ладоням. Подул ветер, и Лань Сичень слегка развел руки. Вдохнул полной грудью и сказал с чувством:        – Ах! Что за пора! И что за звезды! Отчего там, где суше, и звезды кажутся крупнее? Или это всегда во дворе чужого дома небо загадочнее и привлекательнее? Потому, что в чужом доме ты свободнее от забот? Со всеми тревогами нового места. А как выглядят ночные горы? – Лань Сичень оттолкнулся, вспорхнул высоко и преодолел двор, поддал энергии в ступни, взлетел и пробежал по стене вверх, оттолкнулся, закрутился и взлетел к самому верху, приземлился, и тут же рядом стукнули сапоги Нэ Минцзюэ. Лань Сичень покосился на него так, чтобы он не заметил его взгляда, и принялся созерцать горы. Объявил: – В любое время суток большие перемены высоты внушают сильные эмоции! Они захватывают меня, признаюсь.        – Ты выпил, вот тебе все и нравится.        – Ничуть! Ничуть не так! Это еще раньше, это сразу, в Юньшене совсем другие горы. – Лань Сичень вспрыгнул на зубец и ринулся было туда, вперед, к темным громадам, но его поймали за пояс, дернули назад и поставили обратно на стену. У Лань Сиченя запоздало мотнулась голова. Он поднял лицо и увидел Нэ Минцзюэ близко-близко. Сказал: – Бродить ночами запрещено в Гусу Лань.        – У нас нет, но тебя одного, да по пьяни, да в незнакомое место я не отпущу.        Сказал твердо. Лань Сиченю захолодило кончик языка, и он понял, что облизывал губы и оставил на секунду так. Убрал.        Прыгнул назад, подальше от крепких рук, соступил со стены и приземлился с некоторым топотом. И тут же с грохотом пал рядом Нэ Минцзюэ, и Лань Сичень снова прыгнул – подальше от него, чтоб не изловил, и уведомил:        – Мне необходимо взять Лебин!        – Что?        – Лебин, – пояснил Лань Сичень, заложил руку за спину и направился к покоям. И гостевой дом, и сами покои приближались недостаточно торопливо, и Лань Сичень, сказав себе: дядя не видит, пошел быстрее.        Нэ Минцзюэ зачем-то пошел за ним. Хотя мог подождать снаружи, Лань Сичень непременно к нему бы вернулся, ведь такой вечер и такое небо над горами, так далеко видно, хотя и темно. Как пропустить!        Лань Сичень обернулся на ходу и пошел задом, ловко уворачиваясь от колонн тут и там. Спросил:        – А не заметят ли отсутствия молодого главы на празднике, и не станут ли винить в этом меня?        – Пусть гуляют, духам предков это нравится. Пусть присматривают они, а не я. Вы, что ли, у себя в Гусу Лань не радуетесь, кода старшие выходят?        – Правила стоит соблюдать, смотрит на тебя кто-нибудь или нет, и может ли устыдить. Ты должен стыдить сам себя, если не послушен.        Нэ Минцзюэ хмыкнул. Сказал:        – Они и будут соблюдать правила. Просто их не три тысячи.        Лань Сичень крутнулся и пошел лицом вперед. Подумал: привольно вам. Был бы я так уверен, став вдруг вместо дядюшки в одночасье тем, кого все слушаются и на кого взирают, ожидая призывов к порядку, что ученики хорошо себя ведут, когда я удаляюсь? Наверное, подумал Лань Сичень. Ведь сейчас я совсем не волнуюсь за своих.        – Я совсем не волнуюсь за своих! Уверен, без меня они не посрамят нашего имени.        – Посмотрим, как они без тебя будут развлекаться в Цинхэ.        Лань Сичень снова развернулся, и на этот раз стал на месте на пути у Нэ Минцзюэ. Тот остановился, сложил руки на груди и усмехнулся.        – Молодой господин Нэ пугает меня неизвестно зачем, – сказал Лань Сичень.        – Чтоб ты присоединился.        Ах, ну наконец-то, подумал Лань Сичень.        Сказал:        – Меня не приглашали.        – Как это? А как они пойдут без старшего ученика? Это подразумевается.        – Умолчание не значит приглашение, – сказал Лань Сичень.        Склонил голову к плечу в ожидании.        Нэ Минцзюэ выдохнул носом и сказал:        – Как соберемся в следующий раз в город – так жду и тебя, и учеников Гусу Лань. Погляжу, какие вы с народом, а не только друг с другом и с книжками.        Вот так, подумал Лань Сичень, вздернул подбородок и продолжил путь.        Мог бы и не добавлять про народ и книжки. Как будто только для этого вы туда направляетесь.        – Мы не только веселимся, – сказал Нэ Минцзюэ ему в спину. В залах было темно, и голос его словно раздавался отовсюду, из-за каждой густой черноты за колонной. Словно говорила сама Нечистая юдоль. – Сначала – справиться о делах и собрать слухи. Какие-то надо и проверить, вдруг завелось что-то опасное рядом с жильем. Это не просто гульба! Но гульба нужна тоже. Так потом меньше ссор. Э-э-эх! – грянул он вдруг так, что отразилось от потолка, и Лань Сичень сбился с шага. Придержал его и дал Нэ Минцзюэ с собою поравняться. Нэ Минцзюэ закинул руки за голову. Сказал вперед, в пространство невидимых барельефов: – Кто же знал, что нужно будет следить за тем, кто с кем поспорил и по какому поводу, и кто прав, и кого чем обошли, и кто затаил вражду, и смотреть, чтоб не ругались между собою лишнего, и о том, кто что подумает. Свои и чужие. Э-эх! Вот если бы все разрешалось просто потому, что ты рубишь лучше всех. Или убил самого опасного духа.        – Было бы славно, – сказал Лань Сичень. – Если бы для процветания Гусу Лань мне нужно было бы всего лишь знать все мелодии, и все сразу между собою от этого ладили, и все ладилось!.. Не сочинил еще никто такой мелодии. Возможно, я напишу ее! Я непременно поделюсь записью с молодым господином Нэ!        Нэ Минцзюэ помолчал. Сказал:        – Ну да.        А было бы так хорошо, подумал Лань Сичень. Уметь хорошо что-то одно, и не заботиться о насущном, и не принимать мелких решений, какие сейчас принимает, спасибо ему, дядюшка, но скоро придется и мне, он уже приучает меня. Даже большие не такие тяжкие, как мириады маленьких. И мириады небольших беспокойств о предметах, которые составляют благополучие школы. И которые не вполне от тебя зависят.        Лань Сичень вошел в свои покои, а Нэ Минцзюэ остался на пороге. Лань Сичень обернулся к нему и сказал с твердостью:        – Есть мелодии, которые успокаивают горячие головы, и улучшают даже нрав! На время, не навсегда, но этого может и хватить. Я с радостью научу молодого господина Нэ играть их!        – Обойдусь и без музыки, – сказал Нэ Минцзюэ.        – И зря! Даже оставить пользу в стороне. Только через музыку можно выразить невыразимое!        – Хуайсан говорит что-то такое про то, что он там малюет.        – И он прав! – Лань Сичень подхватил Лебин с подставки и принялся наигрывать.        Ночь разбухла внутри, огонь острого угощения кипятил ее, и она выходила паром через жаркое лицо, и Лань Сичень, играя, пошел на Нэ Минцзюэ, чуть не столкнулся с ним, ловко крутнулся и просочился мимо, оттолкнулся и приземлился далеко впереди, не переставая играть. А это не так просто! Отметил ли Нэ Минцзюэ? Лань Сичень подождал, пока он длинным же прыжком окажется рядом, и снова взлетел, и, приземлившись, не выпорхнул в распахнувшиеся впереди двери, а закрутился и обогнул колонну, и еще одну, закрутившись в другую сторону, и опять, словно ветер запутался в них, и Лебин свистела, как ветер в горных вершинах, и Лань Сичень плыл на нем, как облако.        Нэ Минцзюэ то и дело оказывался у него на пути, но Лань Сичень огибал его, отпрыгивал, и Нэ Минцзюэ снимался с места за ним, словно ветер закрутил и его, хотя может ли ветер закружить гору? Лань Сичень играл, как придется, как подсказывала сама Лебин, и выходила тягучая, но веселая мелодия, потому что настало лето, природа медленно пробудилась, и это, несомненно, радостно.        Нэ Минцзюэ шагнул к нему из-за очередной колонны, Лань Сичень проскользнул мимо, совсем близко, задев рукавом и краем ханьфу, и вылетел наружу.        Отнял Лебин от губ и воскликнул:        – Какая ночь! Как велики стены Нечистой юдоли! Не знаю мелодий для сяо, какие бы воспевали ее! Я сочиню сам!        И снова закрутился, и снова ступил на стену. Заиграл. Отступил в сторону, и Нэ Минцзюэ стукнул сапогами рядом. Лань Сичень заиграл и отступил еще, не отрывая от него взгляда, и подумал: да ты бегаешь за мною.        Вскочил на зубец и прошелся по нему, а Нэ Минцзюэ пошел по стене около, луна поселилась на его заколке и цветах на косах. Лань Сичень перепрыгнул на следующий зубец, крутнулся на пятке, и мелодия переменила ритм. Совсем получается другая музыка, когда под ступнями – такая неприступная громада.        Нэ Минцзюэ протянул длинную руку и попытался его схватить. Лань Сичень перескочил через два зубца, выдернул край ханьфу из самых пальцев. Нэ Минцзюэ шел теперь тоже по краю стены, Нечистая юдоль с одной стороны и темная пустынная ночь с другой. Не так ли мы ходим между миром чудовищным и миром человеческим, подумал Лань Сичень. Мы – больше остальных заклинателей, потому что остальным заклинателям обыкновенно мало дела до межчеловеческих тревог, а у нас это – первейшее беспокойство. Как кому понравиться и как завести дружбу, и что делать, если кто-то кому-то пришелся не по душе, и все правила человечьего взаимодействия, какие нужно соблюдать и с кем… По нам и по нашему этому умению будут относиться и ко всей нашей школе. А вольному заклинателю, и даже заклинателю в большой школе вольно: успокаивай себе вредных духов и не позорься особенно, не делай большого зла, а за малое и житейское простят. Больше времени они проводят в лесах и ущельях, чем на пирах! А нам – пиры, да не просто прийти и повеселиться, а сделать так, чтобы все веселились, иначе каждый свое невеселье вменит потом хозяину, виновен он или нет.        – Прекрасный пир! – воскликнул Лань Сичень. Нэ Минцзюэ без усилия длинным прыжком оказался на соседнем от него зубце. Они прошли уже над воротами и шли по другой стороне крепости. Лань Сичень добавил быстро, чтобы надолго не прерывать музыки: – На нем царствовал дух почтения к традициям предков, а также братского веселья! Это самое главное. А при дурном хозяине и кусок в горло не полезет.        – Это хмель тебе говорит меня хвалить?        – Льстить попусту запрещено в Гусу Лань! Как можно. – Лань Сичень убежал от него, едва касаясь сапогами камня, закрутился и перелетел на край близкой крыши. Вскинул Лебин к губам и заиграл озорную мелодию, чтобы поддразнить.        Нэ Минцзюэ оказался рядом и затопал по черепице будто в ритм, размахнулся ухватить, Лань Сичень нырнул под его руку, а другой избежал, весь изогнувшись. Не для того ли учил его дядя, побивая длинной бамбуковой палкой, не прерывать игры, когда на тебя нападают и когда ты уклоняешься. От большого чудища попрыгаешь еще и не так, а многие мелодии длинны, не начинать же их каждый раз сначала.        Видит ли Нэ Минцзюэ? Знает ли он, что это не просто веселое умение, знает ли за ним пользу? Красоту в пользе? Как не увидел в моих заклятьях при нашем поединке.        – Ах ты верткая коза, – сказал Нэ Минцзюэ, и на миг стало похоже, будто он запыхался.        Лань Сичень вспрыгнул на конек и засмеялся.        – Я видел, как они лезут по отвесным скалам вверх и как убегают от лисиц отвесно вниз, ничего не боясь!        – Лезут за солью, – сказал Нэ Минцзюэ. – Их гоняют, а так лезут даже на стены и лижут здесь. Когда строили, разбивали камни, и теперь дожди вымывают соль и что им там нужно еще.        – Очаровательно! Я этого не знал и хотел бы посмотреть.        – А что смотреть, ты вот похож, и такой же белый. Копыта у тебя не остры ли?        Лань Сичень посмотрел на свои ноги. Потом на Нэ Минцзюэ. Засмеялся и заиграл так, чтобы мелодия прыгала, как отважное животное по верхотуре. Дикие козы боялись и не подходили близко к ученикам Гусу Лань, глядели сверху. Высоко, и даже заклинателю нужно хорошенько сосредоточиться, чтобы совершить такой высокий прыжок и схватить одну. Лань Сичень подумал это в дороге и не смог себе объяснить – зачем схватить. Чтобы потрогать животное. В детстве было порою так тоскливо, что все равно было – какое, хоть плешивую деревенскую курицу. Теперь острота этого чувства пропала, но остались глупые мысли.        А зачем Нэ Минцзюэ хочет изловить меня, думал Лань Сичень, уворачиваясь в очередной раз от быстрой и ловкой руки, заметной в черном рукаве на фоне черного неба больше по воздуху, который она привела в движение. Стал бы гоняться так за любым другим веселящимся учеником, если бы ему взбрело ходить по крышам? Хочет схватить, и не знает, зачем, ведь я тоже не разбирал, какую именно козу, все они были мне одинаковы.        Лань Сичень остановился, наконец, расставил ноги у самого дракона с краю конька, и заиграл пронзительную и грустную мелодию, которую сочинил не так давно, наблюдая одинокую, хотя и в окружении звезд, луну на небе.        Нэ Минцзюэ стал рядом и протянул руку. Лань Сичень остался стоять. Нэ Минцзюэ не стал хватать его за локоть или одежды, опустил руку. Лань Сичень закрыл глаза, мелодия несла сама себя и его заодно, здесь ей было просторно, Нечистая юдоль, хотя и сидела с уютом в окружении гор, стояла теперь словно над ними.        А он стоял над Нечистой юдолью, и вот бы впитать весь этот простор!        Даже луна не так одинока сегодня, и тягучая песня вылилась сама собою в жизнелюбивую.        – Может, ты не только слезливый выпивоха, а еще и веселый, – сказал Нэ Минцзюэ.        – Может быть, люди – не то, что кажется с первого взгляда? Не то, во что легко поверить первым делом.        Нэ Минцзюэ опять попытался его сгрести, и опять Лань Сичень увернулся от него, не стал наступать на драконью голову, а вместо этого закрутил вокруг себя воздух и опустился вниз. Заложил руку за спину, поглядел снизу вверх, на внушительную фигуру на крыше внушительного здания.        Сказал, не слишком напрягая горло для того, чтобы собеседнику было слышно:        – Мне пора, час поздний.        Нэ Минцзюэ взмыл и приземлился перед ним, так, что Лань Сиченя обдало горячим ветром, будто повеяло с полуденных вершин.        – Я все-таки присмотрю, чтобы ты дошел.        Лань Сичень улыбнулся и склонил голову, а голове было легко. Он пошел, а Нэ Минцзюэ вслед за ним.        Голове было легко, губы щекотало от прошлого напряжения. Лань Сичень их облизнул.        Подумал: прилично ли оставлять своих, я вышел неожиданно и надолго.        Но им там хорошо без меня, без меня еще и лучше, я обязан доложить дяде обо всем, а они могут и промолчать друг о друге. Главное, чтоб наутро не настиг их и меня через них позор.        Подумал и тут же забыл, потому что сзади шел, слышно дыша, Нэ Минцзюэ. Лань Сичень подумал: он не старался? Смог бы меня изловить, если бы старался?        Темные стены и темные колонны качались перед ним, словно не двигаясь с места, словно и он не двигался тоже, а шаги ему казались. Лань Сичень тряхнул головой. В лоб коротко вступило. Он прижал основание большого пальца к запудренной ране.        Нэ Минцзюэ оказался не сзади, а рядом, и обвил рукой за пояс.        – Я уже не убегаю, – сказал Лань Сичень, – какой интерес меня ловить?        – Посмотрим, какой ты будешь завтра с утра. Эх, не стоило пить! Но если уж так, то теперь точно лучше спать. Обещай, что не станешь бродить. Вам это запрещено правилами.        – А если стану, кто будет меня ловить? Кто будет караулить, чтоб я так не поступал?        Было темно, но света от Лебин как раз хватило, чтобы было видно, как Нэ Минцзюэ ухмыльнулся.        Переступать порога не стал, отпустил Лань Сиченя за пару шагов до него. Лань Сичень обернулся с середины покоев. Нэ Минцзюэ ушел не сразу, постоял еще несколько мгновений.