Традиции согласия

      Если кто-то еще и пил, то по ним не было заметно.       А по мне наверняка заметно, думал Лань Сичень. Поморгал и распахнул глаза. Он долго разглядывал себя в зеркало, нашел лицо не опухшим, но слегка помятым валиком. В забытьи перевернулся на бок… такое бывает, когда лежишь в болезненном жару, когда влил в заклятье или раненного товарища энергию и не рассчитал, оставил себе мало – или когда ложился не в себе. Дух утратил над телом контроль.       Что же я натворил, думал Лань Сичень, оглядываясь на товарищей на краю площадки. Ученики Гусу Лань приходили вежливо пораньше, учитель и ученики Нэ же не спешили.       На Лань Сиченя, вроде бы, не оглядывались и не перешептывались, передавая его позор из уст в уста.       Может быть, обсудили раньше.       Лань Сичень поднял было руку ко лбу. Задержал, опустил. Старательно выпрямился и глядел вперед, поверх площадки. Делиться вчерашним с ним никто не спешил. Конечно, он обязан будет доложить дяде все, что произошло в Нечистой юдоли, когда они вернутся, и без утайки, несмотря на личные симпатии, и тот, кому это вменяется, всегда несколько отдельно от остальных, потому что должен будет о них рассказать. Даже если прибыли вместе и вместе участвовали в проказах.       Участвовал ли я в проказах, подумал Лань Сичень. Кого бы спросить… Перед своими нужно держать лицо еще пуще, чем перед хозяевами. Быть примером. Какой пример из меня, если я своим вопросом намекну, что мог сделать что-то, чего стыжусь. Делали ли они? Я следил? Если и да, то все это забылось тоже. После первой неудачной чашки, которую я уж точно не по своей воле перепутал с простым питьем. Не будь тут на пирах такого острого угощения, у меня не было бы нужды хватать запить в подобной спешке.       Лань Сичень качнул головой. В лоб отдалось. Лань Сичень направил к коже энергию и переступил с ноги на ногу. Тихо вздохнул. Не ищи причин своих провинностей в других, а лишь в собственной недостаточной воспитанности.       А до этой чашки молодой господин Нэ был мною как будто доволен. Не я ли преуспел в испытании и почтил тем самым его уважаемого предка? Не меня ли он самолично поймал? Я бы устоял, конечно… Лань Сичень все-таки потрогал синяк на лбу. То ли онемело от энергетической циркуляции, то ли просто заживает. Я пренебрег домашними правилами Цинхэ Нэ и запудрил отметину, подумал Лань Сичень. Но это не боевой шрам, получен не в схватке со злобной сущностью ради защиты слабого. На лице, к тому же. Молодой господин Нэ, кажется, ничего не сказал про это. Или сказал, а я не помню? Мы говорили о братьях. Я помню и юного Нэ Хуайсана. И что-то про ссоры и как глава должен следить, чтобы их не было… Надеюсь, мы не поссорились сами. И никто из наших с учениками Цинхэ Нэ.       Мы, кажется, еще гуляли, подумал Лань Сичень, были на воздухе. Помню Лебин. Она ночевала на подставке, я нашел ее в привычном положении и решил, что так и не трогал, а потом вспомнил ее тепло в руках и соединение чужих пейзажей и ее звуков. Попросил на всякий случай прощения за всякое оскорбление, какое мог случайно нанести во хмелю. Никто этого не знает, но я храню в памяти много разгульных песенок, думал Лань Сичень, поглядывая в сторону от площадки, к простенку, откуда должны были явиться ученики Цинхэ Нэ. Вот уже и первый… Лань Сичень прищурился. Не молодой господин Нэ. Ладно же.       Ученик в сером глянул на Лань Сиченя мельком. Не стал закрывать рта рукавом и хихикать, не задержал взгляда. Поздоровался отдельно с одним из Гусу Лань, тот аж шагнул навстречу, а потом они и вовсе отошли в сторону от остальных. Лань Сичень чуть кивнул. Завязываются дружбы, это славно.       Вот на них ученики Гусу Лань поглядывали и шептались.       Лань Сичень выдохнул. Подумал: я случайно выпил вина и немедленно пошел проветрить голову, а молодой господин Нэ меня проводил. Было бы прекрасно. Но Лебин? Он попросил меня показать, что умеет сяо, и я не упустил возможности. Что-то не видал я в Нечистой юдоли умельцев с сяо. Да. Лань Сичень снова кивнул сам себе. Так и было.       Ученики Цинхэ Нэ продолжали прибывать, махали и кричали ученикам Гусу Лань через площадку с приветливостью. Молодой господин Нэ хорошо устроил, подумал Лань Сичень, испытание в честь славного Нэ Минхао показало наши школы друг другу и сплотило, и пир после. Не он это, конечно, придумал, такова традиция. Но все равно. А я не зря поощрил своих участвовать и участвовал сам. Пожалуй, вышло хорошо.       А, значит, то, что вышло потом – это цена за единения, и не жаль ее заплатить.       Я торгуюсь сам с собою, подумал Лань Сичень. Дядя не советовал. Так можно договориться до чего угодно, сам-то себя непременно склонишь на свою сторону. Нет. Лань Сичень выдохнул носом. Что было, то было, и если было что-то неприличное, то… то ничего уже не изменить. Он заметил, как губы сами собою выпятились. Повел плечами, потер кулаком поясницу. Если б молодой господин Нэ воспользовался моим податливым состоянием и схватил бы, как схватил на площадке рядом с расколотым камнем, а я бы во хмелю не смог с собою совладать… точнее, с ним и его напором. Ах. Что поделать. Что сделано, то сделано. Надеюсь, никто не видел. Если я выходил подышать, пока пир еще продолжался, то все остались внутри, а мы – снаружи, а ночи в Нечистой юдоли темны. Я помню темную ночь и звезды, и луну… и высоту. Лань Сичень поднял голову. Небо над крепостью наливалось жарою будущего дня, и щеки и все лицо уже хорошенько пригревало.       Явился, наконец, и молодой господин Нэ, и в его компании – учитель. Они о чем-то переговаривались. Лань Сичень взял Шоюэ к поясу.       Нэ Минцзюэ, проходя мимо, подмигнул.       Не ученику Нэ, а ему, Лань Сиченю.       Теплое утро добралось до груди и внутрь, сердце будто тоже оказалось доступно жаре. Что-то было, подумал Лань Сичень, что-то такое между нами, от чего у него теперь такое хитрое лицо. Что он не смог сдержаться и дождаться, пока мы будем наедине, рискнул показать всем собравшимся, что получилось что-то особенное… Лань Сичень быстро облизнул губы.       Подумал: все узнают, узнает дядя.       Дядя далеко.       Зашел ли я вчера – далеко? Что себе позволил молодой господин Нэ, что позволил себе я? Что-то хулиганское. А хулиганством в Нечистой юдоли считаются намного более неприличные, чем у нас, деяния.       Лань Сичень дышал неглубоко и часто, и от этого между кожею и нижними одеждами скопился жар. Лань Сичень заставил себя дышать ровнее. Вышел поклониться учителю. Принял стойку.       Нэ Минцзюэ на протяжении всех форм стоял с краю площадки и наблюдал за ним. Лицо веселое.       Лань Сичень взмахивал мечом еще старательнее обычного, чтобы молодой господин Нэ не подумал, что может покуситься на его равновесие. Даже если что-то было! Даже если Лань Сичень показал себя несдержанным и охочим до озорства – что же, не многие ли отважные предки Нэ были таковы? Он читал и прекрасно знает! И тем не менее, великие и почитаемые заклинатели. Лань Сичень не собьется и не ошибется, вечер вечером, а днем он – старший из учеников Гусу Лань и во многих предметах – сильнейший и умелейший среди сверстников. Никакие поцелуи этого не умаляют.       Какие бы поцелуи там ни произошли.       Если произошли.       Лань Сичень, вживаясь в каждое движение, перешел из стойки в стойку.       Упражнения закончились криком помощника учителя, а Лань Сичень запыхался. Сдержал дыхание. Никогда такого не бывало, разве бывало? Отвлекаюсь, подумал он, вместо того, чтобы следить за поведением тела.       Тело само собою повернулось в сторону Нэ Минцзюэ. А Нэ Минцзюэ уже шел к нему через площадку, и перед ним расступались.       – Что ж, – сказал он, отвесив симметрично Лань Сиченю приветственный поклон, – не на рассвете, раз уж ты разрешил не вскакивать.       Я был с ним ночью, подумал Лань Сичень, и прыгучее сердце на секунду опустилось в клетке ребер ниже.       Вернулось на место.       Надеюсь, я был хорош, подумал Лань Сичень. Не выскочкой и не зазнайкой, не слишком искушенным, но и не показавшим неумелости.       Нэ Минцзюэ помолчал и добавил:       – Мы договорились, что выйдем на рассвете, и ты мне все покажешь, что умеешь с мечом. Ну, или, так и быть, молодой господин Лань сделал мне поблажку, в обычное время.       – Прекрасно! – сказал Лань Сичень беззаботным голосом, чтобы Нэ Минцзюэ ничего не подумал.       Напряг ноги. Ничего не понятно. А ведь наверняка должно быть, синяк на лбу старше, и то до сих пор болит.       Или было как-то по-иному, и тогда бесполезно искать следы. Как жаль, что я не помню, подумал Лань Сичень, я желал бы запомнить дебют.       Молодой господин Нэ – человек, судя по тому, что о нем говорят и то, что я уже видал, лишенный подлости, и не стал бы, наверное, подходить разговаривать только для того, чтобы начать вдруг насмехаться.       Лань Сичень спокойно улыбался. Щеки немного устали.       – Что, не помнишь? – спросил Нэ Минцзюэ и прищурился.       Лань Сичень выдохнул и сказал вполголоса:       – Откровенно говоря, вечер покрыт пеленою. Поэтому я обычно не пью.       – А с раскоканной головой-то пить вообще никому не надо, – сказал Нэ Минцзюэ. – Ничего удивительного! Что ты вытворял!       – Что? – спросил Лань Сичень еще тише.       Нэ Минцзюэ ухмыльнулся широко, рот стал выше, подбородок – длиннее, а все лицо – надменнее.       – Может, и незачем тебе это знать. Спокойнее будешь жить.       – Уверен, что ничего предосудительного не совершил, поэтому глава Нэ может мне все рассказать, не опасаясь моего смущения.       – Победишь меня – может, и расскажу.       Лань Сичень приоткрыл рот и побыл так секунду.       Выдохнул:       – Ах, так!..       Нэ Минцзюэ сложил руки на груди.       Да он просто дразнит, и нечего там наверняка рассказывать.       Нахал.       Лань Сичень прикрыл глаза и учтиво кивнул, а внутри накатывало и мелело, и снова накатывало, и чесались ладони, и хотелось быстро двигаться, бежать, в Нечистой юдоли не запрещено бегать. Как в детстве, когда уходили с Лань Чжанем далеко.       Нахал.       Почти как когда придержал его за пояс, хотя Лань Сичень мог устоять сам и совершенно не падал.       – Ну что ж, – сказал Лань Сичень любезным голосом. – Я как раз хотел показать главе Нэ свои успехи.       Нэ Минцзюэ без лишнего слова взорвался движением, очертил вокруг себя сапогом круг и другой, оказываясь от Лань Сиченя все дальше и дальше, и так же неожиданно замер, и поклонился ему с приличного для начала поединка расстояния. Лань Сичень поклонился также.       Держа двумя руками, выставил перед собою меч.       – Мой меч зовут Шоюэ. Он умеет весьма много.       – Мой клинок зовут Бася, – сказал Нэ Минцзюэ, выхватив дао из-за спины, – и мы с ним готовы ко всему, что ты нам представишь!       Неужели, подумал Лань Сичень и напал, так и быть, первым, и Нэ Минцзюэ, конечно, без труда отразил удар. Лань Сичень последовал за Шоюэ, закрутился в сторону, куда ушел и он, и взмахнул снизу вверх, к самому лицу Нэ Минцзюэ, и тот, конечно, уклонился, только блик скользнул вдоль носа и до бровей, а Лань Сичень взлетел вслед за мечом и, подобрав ноги, перевернулся в воздухе назад и стал на ноги. И тут же Бася вонзился туда, где он должен был приземлиться, но ушел немного мимо, Шоюэ высек из него быструю искру, прошел вдоль обуха и срезал бы Нэ Минцзюэ пальцы, но тот крутнул дао и поймал Шоюэ на гарду, и вспыхнула еще искра. Лань Сичень надавил, Нэ Минцзюэ ответил, напрягшись, и Лань Сичень тут же ослабил нажим, Нэ Минцзюэ на незаметное мгновение подался вслед за направлением своей силы вперед, и Лань Сичень подставил острие Шоюэ к его подмышке, и Нэ Минцзюэ напоролся бы на него, если бы рука его не ушла в сторону, под Шоюэ и вверх, отбив его высоко, а другая не ринулась бы Лань Сиченю в грудь безо всякого заклятья или кокона энергии вокруг ладони, но и такой удар заклинателя может вмять грудь, и Лань Сичень дал Шоюэ вздернуть себя вверх и в сторону, и развернуть, и рубануть эту руку.        А рука схватила клинок. Лань Сичень дернул. Нэ Минцзюэ хмыкнул и дернул к себе. Лань Сичень устоял и меча не выпустил.       Шоюэ задрожал. Нэ Минцзюэ занес Басю и рубанул, и Лань Сиченю оставалось только бросать меч и отступать или принимать удар незащищенною рукою, пусть и напитанною энергией, но дао Цинхэ Нэ известны тем, что разрубают любые энергии…       Лань Сичень не сделал ни того, ни другого, а удар прошел мимо него, задев рукав, зачарованную ткань дернуло от плеча. Нэ Минцзюэ подался вслед за дао, и повел за собою Шоюэ, и Лань Сичень подчинился, с силою оттолкнулся и напер, и снова отрезал бы Нэ Минцзюэ пальцы, если бы он не отбросил клинок от себя, и Лань Сичень пролетел мимо него, совсем близко, задев рукавом и волосами, и волосы и ханьфу Нэ Минцзюэ мимолетно задели его.       Крутнулись, подняв темные клубы пыли, и стали наизготовку.       Нэ Минцзюэ щурился. С силой моргнул. Лань Сичень, так и быть, не воспользовался. Нэ Минцзюэ подергал уголок глаза и взглянул на небо. Потом на землю. На земле не стало теней, а на небе не стало солнца, и все погрузилось в темно-серую мглу. Лань Сичень провел двумя пальцами по Шоюэ, напитывая его энергией, и клинок заблистал серебряным светом, один белый в темном мире.       – Вот оно что, – сказал Нэ Минцзюэ и прекратил тереть глаз.       Молодой господин Нэ ничего еще толком не видал, подумал Лань Сичень и послал Шоюэ в атаку и сам распластался за ним, словно длинная лента.       Нэ Минцзюэ уклонился, но меч задел его рукав. Неслышно взметнулась пыль под сапогами. Лань Сичень атаковал снова, и снова, и Бася успевал принимать его удары, но звона их не было слышно. Только дыхание едва-едва, но потом исчезло и оно. Шоюэ разил быстро и неслышно, Нэ Минцзюэ и его дао отводили удары с большим и большим трудом, большее и большее расстояние стараясь оставлять между собою и Лань Сиченем.       Зря. Расстояние сейчас не таково, каким кажется.       Лань Сичень ринулся вперед, и наверняка казался дальше, чем был, и Шоюэ почти проскользнул под немного медленной защитою Нэ Минцзюэ, но дао Бася ринулся вдруг с нечеловеческой скоростью и оказался между острием и хозяином, и Лань Сиченю снова отдалось в руку, а Нэ Минцзюэ крутнул дао и отбил Шоюэ вниз с силою, и не мог сразу повернуть такой огромный клинок для атаки, но повернул. Убил бы, если бы видел, куда бьет, но Лань Сичень разминулся с дао и, закрутившись, стал подальше и изготовился для новой атаки.       – Все! – сказал Нэ Минцзюэ и поднял Басю. – Довольно.       Лань Сичень, снова не заметив, как запыхался, стал нога к ноге, взял пальцы ко рту, очертил Шоюэ ровный круг. Круг загорелся серебром, и на небе проявился точно такой же. Взошла луна, и следом показалось солнце. Появились тени, площадка окрасилась в обыкновенный земляной, и повсюду виднелись их следы.       Зрители глядели, даже те, кто должен был заниматься со своими противниками в это время, глядели.       – Меч мой зовут Шоюэ, что означает новолуние, – сказал Лань Сичень и призвал ножны. Выставил Шоюэ, ножны скользнули по нему, и Лань Сичень взял его к поясу. – При новолунии ничто не освещает землю, только звезды, но свет их скромен. Пропадают цвета, предметы кажутся не такими, каковы они есть, искажаются формы и расстояния. Также Шоюэ умеет пропадать и сам, словно описанный в легенде выкованный в тени клинок. Но это считалось бы сокрытием оружия, а скрытое оружие запрещено правилами Гусу Лань. Также Шоюэ умеет оставлять противника в безлунной ночи без зрения и без слуха, а потом и безо всех остальных чувств, и он пребывает в чернейшей ночи собственного разума столько, сколько потребуется для перевоспитания и возвращения на путь порядка и закона. Большой эффект имеет на последователей темного пути, на тех, конечно, кто не слишком далеко зашел во лжи самому себе и душевном разложении. На бандитов также. – Лань Сичень слегка поклонился. – Глава Нэ преподал мне прекрасный и мудрый урок. Я прибыл на обучение, но не оставил своих убеждений о том, как нужно и как должно, за воротами, и это мешало мне осваивать путь Цинхэ Нэ. Теперь же я открыт ему. Я медитировал и размышлял. Цинхэ Нэ близки со своими дао, и дао – больше, чем оружие, они советчики и защитники направляющей их руки, а порою направляют ее и сами, ведь они стремительнее человеческого тела и рождены для битвы. Не так ли каждый заклинатель должен доверять своему мечу?       Нэ Минцзюэ широко, рисуясь, взмахнул Басею и забросил за спину. Упер руки в бока и сказал согласным голосом:       – Стоит слушаться своего оружия так же, как оно слушается тебя, и знать, что оно умеет, и гордиться этим.       Лань Сичень кивнул. Пожал ножны Шоюэ.       – Путь Цинхэ Нэ – освоить возможности меча. Я скромно внимаю последующим урокам.       – А я наконец-то познакомился с твоим мечом! Шоюэ. Хорошо.       Махнул рукою и развернулся уйти.       Лань Сичень торопливо его нагнал, сказал вполголоса:       – Нельзя считать, что я победил, но по любому счету не уступил, а глава Нэ обещал рассказать…       Нэ Минцзюэ обернулся к нему. Вокруг уже звенели удары других пар. Звенели оглушительно, и сердце в длинные секунды молчания стучало оглушительно.       Нэ Минцзюэ хохотнул. Хлопнул Лань Сиченя по плечу.       – Что, испугался, что что-то натворил, напившись? Мы сначала говорили про то и про это, а потом ты бегал от меня по всей Нечистой юдоли, скакал по крышам, словно горная коза, никак не давался поймать. Играл на флейте! Потом пошел спать. Я тебя довел.       Лань Сичень втянул носом.       Спросил:       – Это все?       – А чего тебе еще? Тебе будто нравилось, что я на тебя охочусь!       Мне понравилось бы, если бы охота увенчалась успехом. Мы оба были бы при добыче.       – Я вел себя неприлично, и прошу за это прощения, – сказал Лань Сичень без чувств.       – Не самое неприличное неприличие из тех, что я видел. Рассказывал мне еще про брата.       Лань Сичень медленно кивнул. Да, что-то такое про Лань Чжаня… и там же, в пиршественной зале, был маленький луноликий господин.       А Нэ Минцзюэ, вглядываясь Лань Сиченю в лицо, сказал:       – А еще я тебя пригласил. И всех твоих Гусу Лань.       Лань Сичень кивнул опять. Перед глазами менялись с одной на другую картинки и звучали слова. Словно Шоюэ развеял свое волшебство.       – Да, д-да, припоминаю… Глава Нэ, если бы хотел отделаться от обещания, мог бы умолчать, ведь я его не помню.       – Зачем? – спросил Нэ Минцзюэ с удивлением. – Приглашаю – значит, приглашаю. Потому что хочу видеть. И кусты тоже приглашаю поглядеть вдоль реки, чтоб ты не говорил, что у нас они много плоше ваших.       И пошел прочь. А Лань Сичень остался.       Отступил на край площадки, чтобы не мешать. Дал себе несколько секунд, прежде чем идти к учителю за оценкой.       Прижал Шоюэ выше живота. Подумал: пойду. Смотреть кусты, и в Цинхэ, и если даже ничего прошлою ночью не случилось, то с такими-то многочисленными приглашениями в новые места не все для моего обучения потеряно.