Традиции согласия

       Кусты назначили на потом, а о походе в Цинхэ договорились при первой возможности.        Точнее, молодой господин Нэ сказал, как о само собой разумеющемся: учитель отпустил, так что идем. Подождем только, кому надо переодеться и прихорошиться. Не наедайся пока! Зайдем посидеть.        Лань Сичень отвечал спокойным голосом, чтобы не вышло, что ему больше всех не терпится: тогда я буду у ворот, как и все. И ученикам Гусу Лань объявил: домашними правилами Цинхэ Нэ нам позволено гулять, а теперь еще и с разрешения и одобрения главы. Так что, если кто хочет.        Ученики Гусу Лань немедленно сбились плотно (Лань Сиченя не позвали) и вовлекли к себе еще и некоторых Нэ, таких же пыльных после упражнений, но на их серых ханьфу этого хотя бы не было так видно, как на белом. В Юньшене и близко не так пыльно. Предки Нэ, кто решал, в какие цвета одеваться, рассудили мудро.        Напомнить своим хотя бы отряхнуться или нет, подумал Лань Сичень, невозможно идти так. Должны догадаться сами, но если кто-то – нет, то будет стыдно и мне, и, в первую очередь, ему самому. А я мог предотвратить этот неприятный урон их достоинству. С другой стороны, если надзирать в совершенно каждой мелочи, потеряешь доверительность. Ее и так стало меньше с тех пор, как дядюшка стал поучать меня, как быть главой, думал Лань Сичень, поглядывая со стороны, как бело-серая мешанина все не может распасться, и растягивается в конечном счете в гусеницу и втягивается внутрь крепости. Пошел к покоям и сам – длинной дорогой, чтобы пропустить остальных вперед.        Подумал, и придержал даже шаг на этой мысли: частенько я стал так делать. Мы отбывали из Юньшеня все вместе, мы прибыли в Нечистую юдоль вместе, но я немного отдельно. Отдельнее, чем в начале пути. Я ведь не слишком строг, я совершенно не против, чтобы они заводили здесь дружбы и веселились, я ничего не запрещаю им, наоборот, все позволяю. Да и меня не так чтобы спрашивают, не так, как спрашивали бы дядюшку или иного учителя на моем месте. Дома то же. Но здесь особенно.        Дома у меня нет времени обращать на это внимание, подумал Лань Сичень, неторопливо ступая по мощеным внутренним дорожкам и глядя на свои запылившиеся сапоги. Дома у меня всегда есть компания, пусть и молчаливая и частенько в своем задумчивом мире.        Он тоже отдельно, подумал Лань Сичень. Лань Чжань. То ли своим нежеланием компании, то ли тем, что компания не дает ему того, что ему нужно. И моя тоже. Скучает ли он по мне? Я – совершенно точно. В первой долгой разлуке моментально стало ярче мое «отдельно». И все яснее оно будет с возрастом и с ростом круга моих обязанностей, думал Лань Сичень. Вот для чего нужны друзья равного положения, где ни один другого не выше, и семья.        Он вошел было в тень крыши, но услышал голоса и соступил обратно на дорожку. Тихо, но так, чтобы нельзя было подумать, что крадется, подобрался к углу дома и заглянул за него.        Молодой господин Нэ воскликнул:        – Хуайсан!        А второй молодой господин Нэ ответил ему низким ревом:        – Дагэ-э! – И прыгнул вперед, и повис на ханьфу. Молодой господин Нэ попытался его стряхнуть, но ничего не вышло.        – Сам на себя навлек!        – Дагэ-э!..        Нэ Минцзюэ отодрал от ханьфу цепкие ручонки и не хотел, видно, отпускать, но маленький Нэ неожиданно ловко вывернулся и оббежал его кругом, и вцепился в одежды сзади. Нэ Минцзюэ завертелся, Нэ Хуайсан мотался за ним, как гроздь бусин на длинном шлейфе модницы.        – Отцепись! Кому сказал!        – Нет!        Что за сцена, подумал Лань Сичень. Лицо стало непослушно, и он привычным движением поднял рукав прикрыть улыбку. Вот так возвращаются к нам наши деяния: вчера он меня ловил, а сегодня он сам – пойман и стал добычей. Чего не хватает маленькому Нэ? Лицо совсем не зареванное, и вопль полон не страдания, а требования.        – Мы договаривались, что нет!        – Ну дагэ-э! Хочу!        – Нечего тебе там делать!        Спорят про поход в город, подумал Лань Сичень. Лань Чжань побаивается Гусу, там много народу. Со мною – да, но он больше терпит, чем наслаждается, особенно если денек погожий, и на улице людно. А луноликий маленький господин Нэ стремится, если я понял природу их спора правильно. Для живого ребенка в городе много развлечений.        Вмешаться? Я смогу. Могу с Лань Чжанем – тем более смогу с луноликим прелестником. Настойчивый бычок, но всегда его внимание привлекают сладости. Лань Сичень залез за пазуху, где на случай появления второго молодого господина Нэ рядом с площадкой таился узелок сахарных квадратиков с кунжутом.        С другой стороны, они ко мне не обращались за содействием. Лань Сичень вытащил руку из-под ханьфу на груди. Сценка впереди разворачивалась своим чередом: Нэ Минцзюэ бубнил сквозь зубы, а Нэ Хуайсан повалился на землю, не выпуская, однако, его одежд, держал в кулачках их край. Как неприлично, Лань Чжань никогда себе такого бы не позволил. Даже когда был меньше. А если бы кто-то увидел?        Я вижу. Подглядываю. Лань Сичень спрятался за угол, но потом снова выглянул. Нэ Минцзюэ пытался поднять брата, а тот отбрыкивался ногами и извивался, как гусеница, которой ты задел волоски на разноцветном боку. Оба пыхтели и кряхтели так, что слышно было вдоль всей стены.        У всех свои способы сладить с младшими, подумал Лань Сичень и заложил руку за спину, чтобы она не тянулась за узелком. Главе Нэ придется решать еще и не такие вопросы без чьей-либо помощи. Мне придется. И я, возможно, буду так же неловко корячиться, как он сейчас с братом (только это не будет так же умильно), и никого не стану звать на помощь, потому что с некоторыми вещами может разобраться только старший брат. Или глава. И хорошо еще, если в такой момент у меня не будет недоброжелательных свидетелей, полагающих, что они смогли бы лучше, или пытающихся встрять. Я и так – «выскочка».        Лань Чжаню тоже иногда надо сделать что-то непонятное и на первый взгляд бессмысленное, и привлекающее взгляды. Постоять, замерев и будто ничего не замечая. А мне нужно побыть рядом и просто выждать, пока пройдет. Может быть, маленькому луноликому господину тоже просто надо поваляться, он так избывает свой каприз. А потом встанет и по-ребячьи расцветет, забыв обиды.        Но пока второй молодой господин Нэ не вставал, а Нэ Минцзюэ уже притопывал и бормотал: отцепись, сколько можно, Хуайсан!.. И, в конце концов, пошел вдоль стены, а маленький Нэ Хуайсан потащился за ним по земле, оставляя после себя заметную борозду. Молча. Пузом по земле, подумал Лань Сичень и передернул плечами. Но маленький Нэ не издавал ни звука и тащился за братом мертвым грузом, и все-таки отвалился и остался лежать лицом вниз. Нэ Минцзюэ, пошедши сразу быстрее, скоро остановился и вернулся. Поднял его за шиворот, поставил и принялся отряхивать. Маленький Нэ Хуайсан молчал и отворачивался от него.        Можно ли считать, что кто-то победил, подумал Лань Сичень. Упрямые бычки оба, ни один формально не уступил другому, и теперь у них вместо громкого тихое противостояние. Ах, что же делать, подумал Лань Сичень, пятясь от угла. Шагнул в тень и поспешил к покоям. Думал на ходу: будет ли мой новый друг теперь задумчив всю прогулку? Или у них это обычное дело?        Будет ли вмешательством в их дела случайно наткнуться на маленького господина Нэ сейчас и вручить-таки ему сахарные квадратики? Или принести что-нибудь из Цинхэ? У нас договоренность, что он пробует...        Лань Сичень быстро обтерся влажным и переоделся, напудрил заново лоб: с разукрашенным лицом на веселую гулянку самое то, пропойцы сразу примут за своего… Догадаются ли ученики Гусу Лань, которых ученики Цинхэ Нэ потрепали на упражнениях, привести кожу в порядок? Или, впечатлившись местной традицией, оставят так. Переучивай потом! Дядюшка скажет, что я их распустил. Не отвыкать от своих домашних правил так же важно, как чтить их у клана-гостеприимца.        Так и скажу, если молодой господин Нэ спросит, что это я пудрюсь, подумал Лань Сичень. Если он уже это спрашивал на пиру, то я все еще не помню.        Ученики уже собрались у ворот, а хозяин по традиции не спешил. Лань Сичень подошел медленно, чтобы было видно, что и он тоже не спешит. Оглядел своих, те их части, какие не были перемешаны с Нэ и спрятаны за ними. Лица как будто чистые, одежды тоже, без видимых, по крайней мере, следов. Не мне ли дядюшка наказывал следить, чтобы Гусу Лань принимали серьезно, подумал он, чтобы мы показали себя с самой лучшей стороны.        Сейчас я, допустим, могу это сделать, а как они пойдут осматривать реку или кусты, как позовут их туда новые друзья, поспорив, вокруг Нечистой ли юдоли или в Юньшене растительность живучее, как я увижу, достойно ли они себя ведут?        Достойно ли я вел себя, прыгая по крышам, подумал Лань Сичень и с приветливой улыбкой кивнул ученикам Гусу Лань. Я не нарушил местных правил, я не сделал никакого зла.        Я много изворачиваюсь, чтобы угодить и себе, ведь именно для своего удовольствия я провел конец пира в озорстве на глазах и даже вовлекая главу Нэ, и дядюшке. Точнее, чтобы убедить себя, что в том, что я не угождаю дядюшке и не чту домашней строгости, ничего нет страшного. В первую очередь нужно требовать честности от самого себя, подумал Лань Сичень. Я решил позволить себе кое-что вдали от дома. Не все, но кое-что. Надеясь, что вернувшиеся не расскажут дядюшке, имеючи за пазухой и свои вольности. Потому и не пресекаю их так, как бы мог и как мне, возможно, положено.        И потому, что не хочу стать им врагом. И самому себе. А, раз я стою здесь, в цитадели честности и неизворотливости, за которую Цинхэ Нэ так превозносят, стоит признаться дополнительно, что столь строгие и многочисленные правила вызывают в нас и возражение, и несогласие, и сопротивление – не из несправедливости их, конечно, а из той самой строгости и многочисленности. А те, кто из лучших побуждений насаждают их среди нас, особенно среди детей и молодежи – те становятся нашими тайными противниками. При всем моем глубоком уважении и благодарности к дядюшке. Внутреннее это восстание можно отрицать, но тогда сам себя обманешь. Правила строги и многочисленны, соблюдать их – большое и тяжкое дело, они отмежевывают нас ото многого приятного и естественно человеческого. И невозможно не оступиться.        Важно делать это с умом и не в главном. И никому не вредить.        Лань Сичень глубоко вздохнул и расправил плечи.        Подумал: что я за замечательный собеседник, я с собою всегда договариваюсь. Ради Лань Чжаня, которому нужно иногда больше, чем нам позволено, и ради себя.        Молодой господин Нэ, к счастью, вышел к воротам прежде, чем Лань Сичень договорился с собою до чего-либо еще. Пояс у него так и остался слегка перекошен оттого, что маленький луноликий брат тянул из-под него ханьфу. Почти незаметно.        – Ну что! Пойдем и повеселимся! А чтоб заслужить, разузнаем, какая кому нужна помощь, и мелкое, что можно сделать на месте, сделаем же на месте! Нам всегда хорошо в Цинхэ, и чтоб так и было, Цинхэ должен оставаться безопасным городом.        Ученики Нэ ухнули и вскинули дао над головами. Ученики Гусу Лань соглашались молча… кроме одного, забылся и гаркнул вместе с остальными. Кричать и громко разговаривать запрещено, между прочим, в Гусу Лань, подумал Лань Сичень, улыбнулся. Молодой господин Нэ стоял у самых ворот, и Лань Сичень подошел и стал рядом с ним, и ворота распахнулись для них обоих.        Шли не стройно. Ученики Гусу Лань пытались стать в порядке, но и ученики Цинхэ Нэ искали построиться, и рядом друг с другом, как, наверное, привыкли, и рядом с новыми хорошими знакомцами, и ни у кого ничего не выходило, и шли кое-как по двое, как могла вместить дорога, что сразу после широкой пустоши перед крепостью вонзилась меж холмов и сузилась.        Нэ Минцзюэ и Лань Сичень впереди. Вдвоем. Лань Сичень улыбнулся. Огляделся и вздохнул. Сказал:        – Волнительное чувство – наблюдать непривычные взгляду пейзажи. Внутри помимо воли что-то сладко беспокоится.        – Угу, – неизящно сказал Нэ Минцзюэ.        Он глядел вперед.        Пояс все еще перекошен.        Это не мое дело, подумал Лань Сичень. Хватит уже того, что я тайком наблюдал, а значит, немного обманывал, ведь они не разрешали мне их видеть.        А если молодой господин Нэ так и будет молчать всю дорогу, и над кружкою пива будет киснуть? Позвал веселиться, а мне что-то никакого веселья. Разве не моя тогда забота?        Хорошо изворачиваюсь, подумал Лань Сичень. Весь скрутился, словно лента от неловко сделанной жадеитовой подвески на пояс.        Лань Сичень кивнул самому себе и сказал:        – У меня есть брат.        – Это я помню. Много раз ты мне это уже говорил.        Слушает меня, подумал Лань Сичень, раз не отделался другим «угу». Хорошо же.        Продолжал:        – У нас с ним выходят иногда споры, это неизбежно. И тогда у меня, конечно, болит сердце, что я обижаю его и чего-то лишаю, даже если мое решение справедливо. Как было бы хорошо, если бы наши младшие безо всяких обид слушали нас! А еще лучше, если бы ничто, что мы делаем им на пользу, не способно бы было их обидеть.        – Слыхал нас? – спросил Нэ Минцзюэ. – Подслушивал?        Лань Сичень склонил голову. Что скажешь? Еще и подглядывал. Вышло случайно. Но я мог бы и уйти. Сейчас он с меня за это спросит. Вряд ли в Цинхэ Нэ ценят тайно наблюдающих.        Но Нэ Минцзюэ сказал без обвинения:        – Он верещит, как свиненок, когда что-то не по-его. Специально! Раньше сбегалась вся Нечистая юдоль, а ему только того и надо. Обидели его… я обидел! – Нэ Минцзюэ рубанул ладонью воздух. – Вечно у него так выходит устроить, словно это он страдалец, а все вокруг злодеи!        Он ребенок, ему мало лет, подумал Лань Сичень, вряд ли у него выходит это специально, он не великий пока хитрец и интриган, а дитя. Просто так выходит природным образом, что беззащитных и маленьких все обижают в наших глазах.        Даже мы сами, хотя не делали ничего дурного. И потом самим никуда не деться от этого чувства.        И как славно, когда есть друзья, особенно сами с братьями, которые успокоят наши сомнения. Наверное.        – Что же произошло? – спросил Лань Сичень. – Верю, что глава Нэ поступил только справедливо.        – Конечно! Он намерился с нами, а я его не взял. Вот и вся история. – Он поглядел на Лань Сиченя. – А ты уж подумал, что я его стегу ни за что.        – Ни в коем случае.        Нэ Минцзюэ хмыкнул. Сорвал на обочине выцветшую метелку и стал помахивать перед собою. Сбил вечернюю резвую муху.        – Лань Чжань сам не хочет со мною в город, – сказал Лань Сичень зачем-то. – Я зову. Но он больше любит тишину и уединение. Было бы славно погулять с ним долго, до заката, посмотреть фонарики… чтобы он нашел компанию и поиграл, совершил что-нибудь, чего нельзя дома. Попрыгал по лодкам! Поглядел на красивых девушек и юношей. Но не заставлять же его… – Он вздохнул. – А у главы Нэ обратная ситуация! Может быть, ему настолько интересно, что сложно терпеть? Он рисует, может, хочет посмотреть на новые виды и вещи… может быть, принести ему подарков? Он насытит свой взгляд.        – Подарков ему. Еще чего. Думаешь, я запираю его и никуда не беру?        Похоже на то, подумал Лань Сичень. Защитник младшего брата ограждает его от городских опасностей до поры. Каждый рассудит сам, когда эта пора пришла. Я тоже не носил совсем маленького Лань Чжаня по крутым тропам в Гусу.        Лань Сичень открыл было рот сказать, что его дело как гостя – наблюдать за порядками чужого дома, а не судить о них, и он просит прощения, но Нэ Минцзюэ сказал:        – Он видал Цинхэ, и не один раз! Все мало. Мы с ним договорились, что, если он не будет убегать, может и с нами, когда мы идем отдыхать, за ним обычно приглядывают. Но он разве послушается! Раз исчез, сбились с ног, пока нашли, второй – исчез! С тех пор больше никаких прогулок вот так! Я не успею за ним усмотреть, пока разговариваем с народом, а потом и пьем, и все разбредаются. Убежит – и в следующий раз я его вытяну не с чьего-то сеновала, а откуда похуже. И не это даже. Даже если б ему было больше лет, он уже был с дао, и я за него не боялся. Мы договаривались! – Нэ Минцзюэ рассек воздух соломинкой, и воздух взвизгнул. – Не хочет исполнять – не надо, только что потом вопить? Нет уж! Как бы он не просил, мы договорились. Не я поменял решение ни с того, ни с сего, а он не исполнил, и знал, что за это будет. А все равно! Что за сцена. Твой брат выкидывает ли такое же?        Хорошо бы, подумал Лань Сичень.        Сказал:        – Нет. Но у него совсем другой характер, чем у второго молодого господина Нэ, насколько я его наблюдал.        – Тебе тогда повезло. Можно подумать, мне приятно! Но один раз сдашься, другой, и ничего тогда не останется. Никакого доверия. Дал слово – держи, это относится ко всем.        Лань Сичень кивнул без уверенности. С одной стороны – конечно. С другой – он ребенок и не все пока понимает. Или желает понять. Можно спасти самого же себя от душевных страданий при виде его слез и немного успокоить.        Нэ Минцзюэ спросил, что это там Лань Сичень думает. Что, не так говорю?        Лань Сичень поделился.        – Справедливость, – ответил на это Нэ Минцзюэ, – не нуждается в том, чтобы как-то еще ее подслащивать. Я поступаю по справедливости, вот и все. Он перебесится. – Нэ Минцзюэ взялся за плечо, сжал, промял. Покрутил шеей. Слова сказать намного легче, подумал Лань Сичень, чем в самом деле терпеть неудовольствие брата. А Нэ Минцзюэ продолжал: – Столько на свете несправедливого и нечестного, нечестных старших и повелителей, что одно только то, что ты сам поступаешь со своими по совести и требуешь от них того же, уже все переменит.        Было бы славно, подумал Лань Сичень.        Дядюшка всегда справедлив. Но сколько приходится ему уговаривать учеников поступать по правилам, потому что уговоры и разъяснения действуют лучше, чем один голый запрет? Справедливость свою легче облечь в мягкую форму. И подсластить. Потому что недовольное подчинение ранит и тебя. В первую очередь даже тебя. Маленький луноликий господин не понимает пока и, возможно, не будучи старшим никогда не поймет глубины этих ран.        Лань Сичень покачал головой и тихо прицокнул языком. Сказал:        – Мне бы столько стойкости в общении с братом! Разве не хочется все немедленно разрешить им, когда они грустят? Но нужно держаться, и глава Нэ справляется отважно.        Нэ Минцзюэ только махнул рукой. Молчал.        Но потом, пройдя молчаливым до причудливого камня, который заставлял тропу вильнуть, сунул Лань Сиченю под нос метелку и сказал: это не простая трава и не просто так тут растет. Принялся рассказывать с гордостью в голосе, как один из предков Нэ оседлал однажды самое облако и разнес над всеми горами вокруг Нечистой юдоли редкие семена, и выдавил из облака дождь на них. Сейчас еще не созрела, а на вершине лета начнет сохнуть и облезать, и чешуйки ее поднимутся в воздух, а демонические вепри, которые раньше тут водились в достатке, а теперь переселились, терпеть не могут вдыхать их, начинают чихать и не видят, куда бегут, и охотник может избежать их клыков. А вон гора, как думаешь, как называется? Такой-то формы. Гора-журавль! Там тоже случилась история…        Трепетно в чужих землях, когда проходишь их один. И другое совсем чувство, когда местный житель с любовью раскрывает тебе о них то, что знает, и больше о ни не таинственны, но и не становятся вмиг родными, и все равно удивительны, как чужие легенды.        Ничего удивительного, что маленькая луна в человечьей форме любит гулять с братом, раз он так интересно рассказывает. Лань Сичень сказал это было, но придержал язык. Молодой господин Нэ только расстроится, явно ведь не доставило ему веселья не взять с собою брата, когда он просился.        И в целом, у них свое взаимодействие, и нечего мне там делать, подумал Лань Сичень.        Выслушал еще историю, на этот раз не о легендарных предках, а про присутствующих учениках Нэ, как они взялись вот на этом самом месте соревноваться, кто дальше утащит валун, уперли далеко, выдохлись и бросили там, да не закрепили, и он скатился во-он с той горки – и прямо на засеянное поле у подножия! Хорошо, что не задавил никого. Хорошо, что не снесло дом! Отстраивали бы. А? А так только сильно извинялись перед хозяином и таскали борону на себе. А потом таскали и камни для задней стены, если такие большие любители. А?!        Сзади откликались без восторга: да, глава, было дело, глава. Лань Сичень обернулся посмотреть на лица хулиганов. Лица как лица, не отметил бы их отдельно.        А ученики Гусу Лань шли к ним близко, а тут еще и наклонились, видно, спросить подробности.        – А я бы дотащил хоть какой валун, если «хоть какой» – это разумный размер, до человечески возможного назначения, – сказал Лань Сичень вполголоса.        – Это ты похвалился? – спросил Нэ Минцзюэ тут же. – Уже таскал?        – Нет, у нас другие соревнования, но я в себе уверен.        – Ну-ну. Посмотрим! Ты не пустослов, поэтому не откажешься подтвердить делом.        – Ни в коем случае! Глава Нэ приглашал уже меня провести с ним время. Вот и будет, чем нам заняться!        Нэ Минцзюэ весело хмыкнул и сказал: посмотрим-посмотрим. Разбивать умеешь, я видел, а таскать на себе – другое дело.        Когда впереди показались высокие стены Цинхэ, Лань Сичень сказал быстро:        – Может быть, если мы будем соревноваться в уединенном месте, и нас будет двое, мы ловчее приглядим за одним маленьким ребенком. И это не город, если вы договаривались о городе…        – Проникся его воплями, – сказал Нэ Минцзюэ.        – У меня, как глава Нэ помнит, есть брат… – начал Лань Сичень, но Нэ Минцзюэ сказал: да понял я! Лань Сичень улыбнулся и продолжал: – Может быть, он настаивал не потому, что ему непременно нужен город, а потому, что хотел провести время с братом. Возможно, невредно будет пойти ему навстречу.        – Сколько вы с ним знакомы, а он из тебя уже веревки вьет!        Лань Сичень засмеялся, прикрывшись рукавом.        Подумал: и пусть. С большой радостью ему позволяю. Такому круглому, как блюдце, прелестнику! Пусть бы он вновь позвал меня себя поднять, я бы потискал его хорошенько.        Под подобные мысли о приятном будущем общении и о том, как ловко он придумал с соревнованием, Лань Сичень вошел в числе остальных в широкие ворота в толстой стене города Цинхэ. И тут же повеяло едою и людским разнообразием, и животными. Лань Сичень повернул голову и, в самом деле, нашел в просвете домов бойню: ставят обычно или за стеною, или у самой стены…        – Разделяемся, – сказал Нэ Минцзюэ, остановившись и повернувшись к ученикам, – встречаемся как обычно. Не творить безобразий и не начинать гулять раньше, чем сделано дело! Никого не обижать. Гостям не давать теряться.        – Содействовать хозяевам во всем, в чем будет нужно, – сказал Лань Сичень своим. – Нас великодушно пригласили. Проявим же себя вежливыми гостями.        Ученики Гусу Лань поклонились, и ученики Цинхэ Нэ поклонились своему главе, и вторые разобрали первых и развели по улицам вправо, влево и вперед.        А Лань Сичень остался с Нэ Минцзюэ.        Сказал:        – Я здесь, чтобы изучить путь Цинхэ Нэ. Поэтому нисколько не стану мешать, а стану лишь наблюдать и учиться, глава Нэ меня даже не заметит, если я не понадоблюсь.        Нэ Минцзюэ положил тяжелую руку ему на плечо, и у Лань Сиченя подобрался голодный в отсутствии обеда живот. Нэ Минцзюэ заглянул ему в глаза и сказал с чувством:        – А я уж боялся, что нужно будет тебя развлекать. Спасибо! Потерпи до винного дома. А сейчас пока не отдых.        – Прогулка – само по себе развлечение. Хороший гость подобен весеннему ветерку: по прошествии времени ты привыкаешь к нему, и остается лишь приятное неуловимое чувство, ни от чего не отвлекающее. Прошу, пусть глава Нэ ведет.        Нэ Минцзюэ похлопал его по плечу и двинулся по улице прямиком от ворот. Лань Сичень пошагал за ним, не совсем отстав, но и не пролезая под руку. Рука, если что, понадобится для энергичных жестов или для дао. А у меня есть дело тоже. Лань Сичень, как только начались лотки со всякой всячиной, принялся у них задерживаться, не теряя, конечно, провожатого из виду.        Провожатого останавливали сами. Кланялись все встречные жители, но некоторые сходили к нему со ступеней или выбирались из подворотен и заводили о своих печалях: вино не бродит, кто-то проклял, а у невестки второй уже выкидыш подряд, и в одной комнате с нею тяжко дышать, должно быть, это дух, а вот видали мы на полях маньмань, пока не вредит, но кто их знает…        Лань Сичень слышал не всякую историю, и многие – обрывками, и ближе не подходил, чтобы не быть выскочкой. И так – выскочка, да еще и сующий во все свой нос. В братские отношения. Как хорошо, что Нэ Минцзюэ не оскорбился этим. Я не специально. Лезущих в не совсем предназначенные им дела никто не любит.        В дома Нэ Минцзюэ не заходил. Ему выносили подарки, и что-то, мелкое, он брал, а что-то говорил отправить в Нечистую юдоль. Но даже от мелких свертков руки его стали полны, и Лань Сичень, у которого рукава тоже изрядно потяжелели от расписных фигурок, изящных узлов, лаковых футляров для кисточек и сластей, купил корзинку. Предложил Нэ Минцзюэ, и тот с готовностью сгрузил дары туда. Похлопал Лань Сиченя по плечу снова.        Лань Сичень ходил за ним, покачивал корзинкой и разглядывал Цинхэ. Они ходили совсем не по тем улицам, какие видели новоприбывшие ученики Гусу Лань, отдыхая перед дорогой в крепость. Но стиль строительства сохранялся: окна уже и реже, стены толще, постройки в целом выше, чем в Гусу. Там и тут статуи быков у лестниц. А над темными крышами – красные винные флаги. Пить я, конечно же, не буду, подумал Лань Сичень, сразу попрошу чаю. И буду запивать то, что подадут, и смогу-таки осилить местную кухню.        От мысли об остром рот наполнился, и Лань Сичень, прикрывшись рукавом, сглотнул.        Повернулся к шуму. Отошел на два шага назад и заглянул в проулок, и темная его рамка выделила светлую сцену на соседней улицы. Сцену драки. Долетел и звон дао.        Лань Сичень глянул в спину Нэ Минцзюэ, которую то и дело заслоняли прохожие. Он не слышал? Сказать ему? Это его город.        Ему доложат и так, если дело требует участия главы. А если нет, то зачем ему участвовать? В Гусу уважают Гусу Лань, но мы не правим городом, а только охраняем. Тут наверняка есть и своя стража, и суд, и непонятно еще, в чем там дело… Лань Сичень втиснулся в проулок, держа корзинку перед собою, и старался не чиркать ею о стены.        Дело сразу стало понятно, потому что звенели два дао, и два ученика в сером нападали друг на друга с недружественным оскалом и ругательными словами, а народ мудро не лез. Но смотрел, собравшись довольно плотно и близко. Всем вдруг стало никуда не надо, подумал Лань Сичень. Стал тоже.        Подумал: услышит, придет и разнимет, и никому не поздоровится. Это не похоже на учебный поединок, хотя они тоже бывают страстными, и всякие вырываются слова… Я слишком мало знаю, как принято, чтобы лезть. Главное, что это не мои с кем-то. Лань Сичень пробежал взглядом по толпе и заметил два белых ханьфу. Покачал головой. Подумал: не хотят казаться выскочками и вмешиваться. И я тоже больше не хочу составлять такого впечатления.        А быть ябедником – еще хуже. Дядюшка узнает о провинностях учеников будто сам или ему докладывают те, кто назначен делать обход, но на них обижаться и нечего. А тот, кто не должен доносить о какой-нибудь мелочи, но делает это, и не из любви к правде, а чтобы насолить… Глава Нэ услышит, узнает, придет и накажет по справедливости. Он предупреждал.        Один ученик Нэ взлетел, оттолкнулся от стены и обрушил на другого вес своего дао вместе с весом тела, а тот принял на косо взятый клинок и направил мимо себя в землю, и пнул, и попал в живот, и занес дао, но противник его нырнул, распластался по земле, и нападающему пришлось отступить. Из толпы раздались восторженные крики. Люди как будто не боятся, а ведь битву заклинателей сложно удержать в пределах одной улицы. Привыкли? У Цинхэ Нэ столько домашних правил про драчливость и схватки по разным вопросам. И не то, чтобы они осуждаются.        Придет глава и разберется. Лань Сичень перевесил корзинку на другой локоть. Оглядел толпу еще раз, чтобы, если нужно будет, отвести случайный удар от старика или ребенка. Жители потрясали кулаками и даже подначивали: так ему! Наподдай! А одна девушка смотрела большими глазами и прикрывалась веером до носа. Сжалась, но не уходила.        Лань Сичень, ненадолго утонув в толпе, перешел к ней, на другую обочину.        Подумал: никаких особенно сложных причин, чтобы глава Нэ не разобрался. Придет и накажет.        Расстроится. Я бы расстроился, что меня не послушали. И мне пришлось бы наказывать.        Но прекращать самому, брать на себя обязанность главы? Стать дважды выскочкой? Мои рассудили верно и стоят и наблюдают. А вот и серое ханьфу, товарищ сражающихся, и тоже что-то не спешит… Так принято?        Но ведь беспорядок.        Я не вмешался, когда луноликий Нэ валялся на земле и трубно взывал к брату. Возможно, я мог бы его успокоить и облегчить им обоим день. Я этого не сделал и не должен был, Нэ Минцзюэ на меня не сердит, потому что и не ожидал моих действий. И сейчас их никто не ожидает.        Но не изящно ли, если бы мелкая, судя по реакции жителей и ученика Нэ среди зрителей ссора не повлекла бы больших последствий?        Лань Сичень громко вздохнул и сказал:        – Я совсем не местный и не вполне уловил, что происходит, но так ожесточенно бьются только из-за прекрасных женщин! Я угадал?        И посмотрел на девицу с веером. А та поглядела на него, не моргая, и кивнула.        – Очень мило, – сказал Лань Сичень.        – Я совсем их не просила!        Но и не просила остановиться, подумал Лань Сичень.        А послушали бы они только главу. Не ученика чужой школы и даже не товарища. Хотя он и не спешит вмешаться.        Может, послушали бы зазнобу.        Лань Сичень покачал головой. Сказал:        – Это такое соревнование в силе, кто победит, тот и достойнее, я прав?        – Я не просила их!        Лань Сичень наклонился к девице, вдохнул цветочный запах от заколки с живыми бутонами и проговорил мягко и с улыбкой, чтобы слышно было в голосе:        – Это пикантно.        Девица неуверенно хихикнула.        Лань Сичень спросил: кто понравится красавице больше? Победитель или проигравший?        – Оба дураки, – сказала она, – я их почти не знаю, а они решили!..        Лань Сичень цокнул языком и сделал сложные брови. Сказал:        – Да, хорошее ли это качество для будущего мужа: драчливость? Это красиво, от Нэ требуется темперамент, но станет жених, а потом муж, ввязываться в свары, они станут сопровождать его, разве это спокойная жизнь? Я прошу прощения, что навязываюсь с разговором в такой момент, но у меня, видите ли, есть знакомая, а у нее – как раз драчливый жених. Сначала ей нравилось, что он бьется за нее со всеми подряд, а потом это стало доставлять неудобство. Она усердно молилась предкам, чтобы подсказали решение, и однажды во сне ей пришло, что не тем он должен ее добиваться.        – А чем же? – спросила девица, все реже косясь на схватку. Противники подустали, и удары, как и бранные слова, стали повторяться.        – Тем, что умеет ладить с ее семьею, да и со своей, разве это не главное? И не наживать врагов. Но главное, конечно – ухаживать за нею по всем изящным правилам, то есть: созерцать вместе небесные светила, стремиться друг к другу в праздники, дарить на эти праздники положенные подарки… Жених, который обращает внимание на невесту, ведь намного приятнее, чем тот, кто все его отдает дружкам, которые его задирают. А то даже он сам. Кто из них первым заметит, – Лань Сичень качнул рукавом в сторону драки, – если красавица перестанет смотреть и уйдет? Кто пойдет за нею, потому что она важнее ссоры? Не так ли можно испытать, кто из пары лучший? А то так можно целый день провести, глядя на драку, которую начали не вы, и вы не просили, и не успеть по делам. – Лань Сичень покачал головой.        Девица сложила веер и сказала неизящным, не подходящим к аккуратным красным губам манером:        – В самом деле, надоело!        Развернулась, ловко растолкала задний ряд зрителей, и он сомкнулся за нею, Лань Сичень заметил только бутоны в заколке, и то ненадолго.        Драчунам понадобилось какое-то время, чтобы увидеть, что на месте их зазнобы никого нет. И Лань Сичень на всякий случай тоже с него подвинулся.        – Бянь Лу! – крикнул первый, тяжко дыша. – Эй! Где ты?        – Бянь Лу! – крикнул и второй, опустив дао.        – Убежала, пока вы сцепились, как петушки, – сказала торговка капустой, которую толпа оттеснила совсем к стене.        Ученики Цинхэ Нэ обменялись далеко не теплыми взглядами, но убрали дао и заработали локтями, просительно выкрикивая имя любимой.        – И ничего сразу не надо, как девчонка не смотрит, – сказала торговка Лань Сиченю. Лань Сичень сказал, что она совершенно права, молодежь!.. Торговка предложила ему самую лучшую капусту в Цинхэ. Отправляет в крепость для тамошних пиров. Лань Сичень немедленно похвалил капусту.        Глянул вдоль потекшей, как река, из которой убрали бобровую хатку, улицы.        У стены подальше, словно камень в этой самой реке, остался молодой господин Нэ. Руки на груди. Взгляд прямо на Лань Сиченя.        Лань Сичень кивнул торговке и пошел к нему. Не стал ни оправдываться, ни хвалиться. Нэ Минцзюэ оттолкнулся от стены и пошел рядом с ним.        Сказал сам, первым:        – Ловко ты. Прекратил драку, но не сам.        – Иногда лучше попросить людей самим уладить их дела, чем вторгаться, – сказал Лань Сичень. – Все пройдет глаже.        – Ловко, – повторил Нэ Минцзюэ.        Может быть, не придется наказывать их теперь слишком строго, подумал Лань Сичень. Особенно если они придут и сами повинятся перед главой. Кто бы сказал им это? Их приятель из Гусу Лань. Я выловлю его, пусть донесет мысль, что так будет лучше. Виновные меньше пострадают, податель наказаний меньше расстроится своей обязанностью.        Нэ Минцзюэ поглядывал на Лань Сиченя всю дорогу до лотка с различной карамелью. Остановился и подождал его, пока Лань Сичень выбирал.        Сказал:        – На западе в горах видали цзоуюя.        – Никогда не охотился на них, но всегда мечтал, – откликнулся Лань Сичень.        Нэ Минцзюэ кивнул.        Они пошли теперь прямиком к месту питейного назначения, и Нэ Минцзюэ еще раз повторил: ловко ты. Это хорошо, что они сами прекратили.        И добавил уже на самом пороге винного дома, откуда веяло пьяным и острым:        – Раз ты такой ловкий, то так и быть, будь по-твоему. Но сам позовешь его!        – Кого?        – Хуайсана! Чтоб он не думал, что я сдался.        Лань Сичень поклонился и сказал с искренностью:        – Это все, о чем я мог бы мечтать!        А Нэ Минцзюэ плотно обнял его за плечи и вовлек за собою внутрь, в острое и пьяное, к сдвинутым уже столам с дымящимися блюдами.