Традиции согласия

       – Отсюда и до вершины, – сказал Лань Сичень и вскинул голову, прикрывшись обеими ладонями. Запертый между гор воздух нагревался, как в купальне, а солнце с самого утра блистало в нем, словно заточенное в драгоценном камне. – А на вершине, как я слышал, стоит особенная слива, которая цветет больше одного раза в году, и цветет как раз сейчас. И вот, чтобы доказать, что побывал на вершине, а не остановился у любой другой сливы, нужно принести свежий лепесток.        Маленький Нэ Хуайсан хихикнул. Лань Сичень поглядел на него, поднял брови, но второй молодой господин Нэ, возможно, веселился не на его счет, а от общей легкости нрава, ведь не показывал пальчиком, как делают дети, когда потешаются, и не прятался за брата, чтобы адресат насмешки не дал подзатыльника, когда поймет.        Нэ Минцзюэ тоже смотрел вверх из-под ладоней. Сказал:        – Это такая слива, что туда не пройдешь просто так.        – Так еще интереснее! – воскликнул Лань Сичень. – Преодолеть еще одно препятствие? Победить заклятье?        – Нет. Просто туда не пустят. Там очередь сейчас уже, поди.        – Полюбоваться?        Маленький Нэ хихикнул еще раз. Подергал брата за ханьфу, заспрашивал: сказать, сказать? И, не дождавшись ответа, доложил Лань Сиченю:        – Это цулавальное дерево.        – Как-как?        Нэ Минцзюэ поглядел на него долгим взглядом, словно размышляя, говорить ли, и лицо у него было в точности такое же, как у младшего брата: хитрющее, и на щеках обозначились ямочки. Лань Сичень опустил глаза и сказал:        – О такой достопримечательности я не знал.        – А те, кто тебе рассказывал, не упомянули, чем там занимались?        Вот замечательно, подумал Лань Сичень, мало того, что на обеде в Цинхэ, который по веселью мог соперничать с любым пиром, расселись не Гусу Лань с Гусу Лань, а Гусу Лань вперемежку с Цинхэ Нэ, и я не различал их разговоров, но они протекали бурно и самым дружеским образом. Ученики Цинхэ Нэ пили, ученики Гусу Лань нет, поглядывая на Лань Сиченя, и он не пил тоже, и ничего, вроде бы, такого, но руки сталкивались с руками, рукава забывали взметнуться, чтобы прикрыть раскрасневшиеся щеки и показавшиеся во смехе зубы, и ладони оказывались где-то, где не видно из-за стола.        И колено Нэ Минцзюэ, конечно, оказалось рядом с коленом Лань Сиченя, и Лань Сичень не стал отодвигаться.        Но под «цулавальное» дерево его что-то никто не пригласил. А вот некоторых учеников Гусу Лань, видно, очень даже отвели и все показали.        Лань Сичень коротко поджал губы.        Глубоко вдохнул душный воздух и подумал: мы собрались тут, чтобы братья побыли вместе, и чтобы я делом доказал слова, что могу какой угодно валун донести докуда угодно не хуже наказанных местных учеников.        Если бы молодому господину Нэ довольно было бы опрокинутых вместе чарок, незатейливого смеха и что еще там случается после уроков и упражнений, то давно бы уже вокруг него кто-нибудь вился. Это ко мне-то непонятно, как и подступиться. Не ко мне одному!        Но тем интереснее. Будь дружелюбен, но не устраивай с каждым братания.        Не с каждым. Выбирай. Дядя говорил мне, подумал Лань Сичень, и Нэ Минцзюэ наверняка говорили так наставники. Ну пусть. Он улыбнулся и снова поглядел вверх.        Спросил ровным и только от вежливости заинтересованным голосом:        – Мне не докладывали всех деталей, я не надзираю за вполне самостоятельными товарищами в свободное от занятий время. А что же, почему к этой сливе нельзя подойти просто так?        – Очередь, – сказал Нэ Минцзюэ.        Лань Сичень прыснул. Покачал головой. Подумал: не хочет, пусть не говорит, скоро увижу сам.        – Нет, правда, – сказал Нэ Минцзюэ. – Зря смеешься. Ну, увидишь. Но нам лучше выбрать что-то другое, что оттуда прихватить, чтоб вышло честное соревнование.        – Что же тогда?        Нэ Минцзюэ взялся за крепкий подбородок. Лань Сичень повернулся так, чтобы солнце не слепило глаза, и вышло, что стал лицом к Нэ Минцзюэ. И он тоже повернулся, и глядел на Лань Сиченя, словно на советника, который ждет решения главы. Что же, подумал Лань Сичень и спрятал руки в рукава, я гость, я подожду, что решит хозяин, он лучше знает, как будет ловчее в этой местности. Однако крутой склон, но так интереснее, по пологому можно далеко уйти, ночь и сонное время прихватит в дороге, наш маленький помощник устанет.        Где он, кстати? Лань Сичень заозирался.        – Не прихватить оттуда, а оставить там, – сказал Нэ Минцзюэ. – Я выберу что-то на тебе, а ты на мне. Ну-ка. – Он наклонился и подхватил подвеску с пояса. Третью, купленную в Цинхэ и сложенную в ту же тяжелую корзину. Прежде чем дарить Лань Чжаню, надо попробовать самому: красиво ли, хорошо ли. Здесь никто не возражал, некоторые ученики, особенно других, маленьких школ, когда переодевались из серого в свое, чего только не носили на поясах, никто не сказал им и слова. Лань Сичень замер, а Нэ Минцзюэ, мудро не став слишком дергать за жадеитовый зачарованный пропуск через барьер вокруг Юньшеня, перебрал подвески и остановился на той самой, новой: костяная резная бусина на шнурке с геометрическим узором, а ниже на зеленоватом шнурке в хитрых узлах – несколько каменных одна за одной, и пушистая кисть. – Вот это уложи там на валун, ты сразу его увидишь, там много лежит подарков, никто не возьмет.        Ставать прямо не спешил. Лань Сичень глядел на плетенье его хитрых кос и серебряные цветы в них. Шепнул: хорошо.        Откашлялся. Сказал:        – Тогда глава Нэ пусть оставит там одну из своих меньших заколок, и так я пойму, что он добрался до вершины и не смухлевал.        Нэ Минцзюэ, не отпуская подвески, распрямился и оказался очень близко. Сказал, глядя в глаза:        – Никогда не мухлевал и не собираюсь.        – Правила нужны все равно. Чтобы потом, в рассказах, обрисовали это соревнование как честное.        – Будут рассказы?        – Конечно. Про нас – обязательно будут.        Нэ Минцзюэ усмехнулся. Лань Сичень, не глядя вниз, а глядя на эту усмешку, отцепил подвеску, и она осталась у Нэ Минцзюэ в руках.        Лань Сичень добавил:        – Я хотел сказать, что глава – это пример для подражания во всем, и конечно, все его дела запоминают и обсуждают. Так что нужно сделать все правильно. Хотя мы и выбрались сюда не только помериться выносливостью.        Нэ Минцзюэ кивнул, шагнул назад и протянул подвеску Лань Сиченю. Нащупал цветок сбоку на косе, принялся расстегивать, и одновременно оглядываться. Да, подумал Лань Сичень и спрятал подвеску в рукав, и поправил на всякий случай пояс, ворот и ленту, мы позвали луноликого маленького господина с нами, потому что ему не хватает компании, а сами забыли про него. И где же он?        – Хуайсан! – гаркнул Нэ Минцзюэ. Подбросил на ладони цветок и спрятал за пояс, в потайной, видимо, карман. – Вот негодник, и так каждый раз. И как его брать с собою в город? Хуайсан! Как тебя брать в город?!        Голос его отразился от камней, небогатая трава колыхнулась теплым ветром. Лань Сичень оглянулся тоже, крутнулся вокруг себя.        Подумал: Лань Чжаню быстро становится скучно, когда я с кем-то долго разговариваю, но он стоит рядом, даже когда я перестал держать его за руку. Когда он перестал давать мне руку. В этом мне, конечно, повезло. А вот луноликий Нэ не терпит долго. Что за сильная воля и чувство внутреннего достоинства. Он пока что не соизмеряет его с вежливостью, но это придет.        Нэ Минцзюэ прошелся туда и сюда по порядком заросшей тропе. Тут не ездило повозок, слишком крутой подъем, а гуляющие обыкновенно выбирали другой склон. Поэтому те, кто идет к «цулавальному» дереву, скрыты от своих глав и будущих глав, а те скрыты от них. Уютно, подумал Лань Сичень, оглядывая другую сторону тропы, но не очень удобно в таких ситуациях, некого спросить, куда побежал верткий воробушек в человечьем обличье.        Еще и в сером, и камни тут довольно серые. Лань Сичень закрыл глаза на секунду. На глаза давило. Лоб на месте ушиба пульсировал, напряжение сползало к глазам. Лань Сичень подышал, исправил ход энергий, подумал: почему все способы впечатлить молодого господина Нэ включают повреждения или крайнее напряжение? Расколоть камень, съесть острое и взбежать на гору в такой душный день.        Я сам предложил, подумал Лань Сичень, и не жалуюсь, все это я могу сделать легко, включая и острое, к которому за трапезу в Цинхэ притерпелся. Он покрутил плечами и головой на напряженной шее. Поглядел вдаль, в густо-синее небо, на фоне которого освещенная белым солнцем Нечистая юдоль в отдалении казалось светлой.        – Вот ты где! – Лань Сичень развернулся и увидал Нэ Минцзюэ выше по тропе, и он держал за шиворот Нэ Хуайсана и встряхивал на каждое слово: – Кто! Разрешил! Убегать!        – Дагэ! Птица! Смотри! – Нэ Хуайсан сунул ему под нос пучок перьев. Нэ Минцзюэ отдернул его от себя и держал теперь на вытянутой руке. Потом опустил на землю. Нэ Хуайсан подбежал к Лань Сиченю и предъявил перья ему. – Братец Гусу Лань, гляди!        – Это сколько же второй молодой господин Нэ успел насобирать. Весьма много! Целая коллекция диковинок.        Нэ Хуайсан замотал головой, тут же присел на корточки и принялся перебирать перья и безжалостно выбрасывать некоторые. Ветер стих, и они бессильно ложились на тропу. Перьев оказалось много, словно Нэ Хуайсан ощипал хорошего размера птицу. Правда, пеструю, перья разномастные.        – Такие уже есть, – сказал он. Подобрал одно перо из-под ног, протянул Лань Сиченю. – Тебе надо? На! У тебя нет?        – Даришь то, что тебе лишнее? – спросил Нэ Минцзюэ. Стал сзади и заслонил брата от солнца. – Гостю надо вручать самое ценное, а не то, что тебе не пришлось впрок. Не показывай себя жадным! Нэ не жадные.        – Я, признаться, рад любому подарку, – сказал Лань Сичень и протянул руку, но Нэ Хуайсан отдернул перо и выбросил опять. Перебрал и вытянул самое длинное, черное с зеленым отливом, и с деловитым «на» вручил Лань Сиченю его. Лань Сичень принял обеими руками, слегка поклонился. – Драгоценный дар от моего нового друга. Я вижу, что он как истинный щедрый Нэ не пожалел самого дорогого сокровища, и буду хранить его с подобающим почетом. Я бы только не хотел, чтобы добытчик отрывал от сердца самый ценный трофей, о котором потом будет жалеть…        – Ничего, потом еще наберет, – сказал Нэ Минцзюэ.        Лань Сичень глянул на него. Сказал:        – Не хочу вызывать неприятные воспоминания даже в мелочах.        – Я наберу, – сказал Нэ Хуайсан, – там много. Дагэ! На! На доспехи. У дядьки Минхао на доспехах перья.        Нэ Минцзюэ принял и тут же воткнул под пряжку на поясе спереди.        Красавец, подумал Лань Сичень.        Нэ Минхао. Должно быть, был. Красавцем в доспехах с украшениями. Перья фазанов часто крепят на шлемы…        Нэ Минцзюэ красавец, и его брат вырастет красавцем, подумал Лань Сичень и с предосторожностями спрятал перо за пазуху, разгладил, чтобы лежало на груди плоско. Один – такой геометрический господин, как узор на бусине. Другой – круглый, что за прекрасная форма лица, он вырастет, конечно, и сойдет детский жирок, раздадутся плечи, появятся мускулы, лицо вытянется, но будем надеяться, что немного, сохранится прекрасный овал. И так и будут говорить о нем воздыхатели: словно луна на небе.        Интересно, каким вырастет Лань Чжань? Он уже знатно вытянулся, лицо стало уже. Но он и не был никогда таким блюдцеобразным, как второй молодой господин Нэ. Либо я этого не помню. Кто из них вырастет красивее?        Что за глупость, подумал Лань Сичень, сравнивать младших братьев. Таких разных.        Что за глупость двум старшим, тоже вполне непохожим, сравнивать себя в разных дисциплинах. Нет, не глупость, поправил он себя, а повод провести вместе время, побывать в разных местах. Особенная вот слива. Он привел меня к горе, где растет особенная слива. Интересно ли ему на самом деле, кто из нас больше раз заберется наверх и спустится вниз, пока не упадет? Если бы я в Юньшене пригласил его… или иного особенного и приятного мне гостя на скалу, откуда лучше всего видно луну и звезды, и дует ароматный ветер, и духи выходят потанцевать, и взялся вдруг соревноваться, кто длиннее выдует ноту на бамбуковой только что срезанной флейте, то это ли мне было бы на самом деле интересно? У кого длиннее дыхание?        Ну что ж, подумал Лань Сичень, посмотрим.        А Нэ Минцзюэ распорядился: по очереди, один слазает один раз, потом другой, а тот, кто остается внизу, считает. Или неважно нам, кто быстрее, а важно, кто первый сдуется, а, «братец Гусу Лань»? Первый раз оставляем вещицу на камне, чтоб другой ее там нашел, второй раз забираем и предъявляем внизу. Тогда будет точно известно, что дошли до вершины. И так – кто первый упадет. И кто первый остановится в дороге на передых! Внизу можно, в пути нельзя, значит, сдулся. Что, Хуайсан, пойдешь кататься?        Хуайсан тут же вскочил и протянул к нему руки. У них принято, подумал Лань Сичень. А Лань Чжань мне не позволяет. Ну что ж, отведу душу сейчас, хотя и не с ним.        Нэ Минцзюэ легко поднял брата и вручил его Лань Сиченю. Сказал: гость первый. Маленький Нэ Хуайсан без возражений обнял Лань Сиченя за шею. Лань Сичень сомкнул руки под ним, подбросил.        – Сам виноват, – сказал Нэ Минцзюэ, – кормишь его сластями, он и нажрал. Носи теперь плоды своей щедрости!        – Ни о чем не жалею, – сказал Лань Сичень, – только, может быть, удобнее было бы другим образом…        Он опустил Нэ Хуайсана на землю, присел, расставил руки. Нэ Хуайсан обхватил его сзади, Лань Сичень подхватил его под коленки и поднялся. Спросил, крепко ли держится. Нэ Хуайсан впился ему в ханьфу на плечах.        Нэ Минцзюэ сказал:        – Смотрите под ноги. Хуайсан! Береги молодого господина Лань. Дорога крутая. А я буду вас ждать.        И тут же опустился на камень, словно давно уже приметил его для сиденья. Достал из-за пояса сзади два свитка. А я тут со своими забавами, подумал Лань Сичень, а у него много дел. Будущий глава – все-таки не то же самое, что глава настоящий, я многого еще не испробовал от этой роли. Он улыбнулся, кивнул и сказал:        – Глава не заскучает. Хорошо же. Может, занятость его отвлечет от того скорого факта, что я поборю его.        – Давай, давай, поглядим еще!        А Нэ Хуайсан издал какой-то звук и на секунду отцепился Лань Сиченю от плеча. Нэ Минцзюэ погрозил ему кулаком. Лань Сичень улыбнулся и начал подъем.        Тропа взяла вверх круто и оказалась вся в шрамах от весенних ручьев. Лань Сичень следил за дыханием, и оно моментально стало жарким. Нэ Хуайсан пригревал спину, солнце припекало макушку, а щеки стали горячими от внутреннего усилия. Тропа вильнула между валунами, и не стало видно ничего, кроме пути вперед.        – Птичка! – сказал Нэ Хуайсан ему в ухо. Лань Сичень поглядел, куда он показывал. Птица была неярких, земляных цветов. Но не воробей.        – Это не воробей, – показал Лань Сичень познания.        – Нет! Другая!        – Какая же?        Нэ Хуайсан надолго замолчал.        Не знает и стесняется, подумал Лань Сичень. Как Лань Чжань. Очень его уязвляет не знать, хотя он только начал серьезное учение. Дядя говорит, что мы должны быть образцами прилежности, Лань Чжань, кажется, принял это серьезно. Он умный и сообразительный, у него хорошая память, я говорил ему это не единожды, и он сам, надеюсь, так и считает. И не любит, когда что-то этому противоречит. Возможно, и маленький луноликий мой спутник уверен, что различать всех птиц – это его предназначение, а если его ловят на незнании, это болезненный укол.        Лань Сичень подбросил его на себе и принялся говорить о прекрасном пейзаже, что им открывается. Хотя пейзаж был скучноват: земля да небо. Красиво, но мало деталей. Камни и яркое небо, сухие травы, редкие зеленые побеги среди них. Чем выше, правда, тем чаще. Гора понемногу стала зеленеть. Другой склон, по которому все ходят, весь зеленый, а тут то ли сторона наветренная, и ветер уносит почву и перемалывает понемногу камень в песок… но вот нет. Чем выше, тем лучше. Лань Сичень прицокнул языком и сказал, что изменчивость – это изящная черта ландшафта. И погоды. Мы научены любить ее, наблюдая смену времен года. Не писал ли второй молодой господин Нэ таких картин, чтобы одно и то же место, то в разные времена года?        Таких – не писал, но взялся рассказывать Лань Сиченю на ухо про другие. Лань Сичень перевел дыхание. Лезть вверх, когда из-под сапога почти вертикально вниз катятся камешки, и говорить одновременно – нелегкое оказалось испытание. Еще и жарко, солнце прямо в глаза, и глаза болят.        Лань Сичень сглотнул, подбросил Нэ Хуайсана на спине и поднажал. Ни к чему растягивать это соревнование на целый день.        Трава стала пробиваться даже на тропе, и скоро стало нужно приглядываться, чтобы вообще ее различить. По обочинам поднялись кусты. Нэ Хуайсан иссяк и замолчал, а потом стал теребить Лань Сиченя и шептать: слышишь, слышишь? А я знаю, кто это поет! И в самом деле называл. Лань Сичень старался сохранять дыхание и направленность ума на цель и запоминал слабо. Названия какие-то непривычные. Но всегда поддакивал.        Скоро пошли и деревья. Тень их, правда, лежала на собственных корнях и тропы не достигала. Лань Сичень принялся отдуваться шумнее. Последние шаги ступал тяжело.        Переглотнул, сказал сухим ртом:        – Здесь где-то должен быть камень с некими подарками, возможно, второй молодой господин Нэ…        – Там! – Нэ Хуайсан подергал Лань Сиченя за ухо. Лань Сичень послушно повернул голову. Оглянулся назад, на подъем, дыханием исправил течение энергий в теле. Не так страшно. Я думал, будет тяжелее.        Вершина была плоская и зеленая, раскинула ветви целая роща (ни одной, правда, цветущей сливы на виду), а в тени, наконец-то, важно стоял камень со стесанным верхом. Словно сундук с сокровищами: и подвески здесь, и кольца, и браслеты, и сухие цветы, и чашки с чем-то засохшим, и каллиграфические кисти… Лань Сичень сказал Нэ Хуайсану держаться, отпустил его ноги, чуть не задохнулся в хватке, достал из рукава подвеску и возложил на камень. Нэ Хуайсан заверещал:        – Не трогай, не трогай, братец Гусу Лань!        – Я не тревожу духов и ничего у них не отбираю, – сказал Лань Сичень и снова подхватил его под колени, – надеюсь, я не нарушил никаких обрядов.        – Отсюда ничего нельзя брать, а то будет плохо!        Кого-то пугали, чтобы он не совался и не совершил нечаянного кощунства, подумал Лань Сичень. Ребенку так увлекательно найти целое собрание красивых вещей! Но он должен и знать, что не все, что лежит без присмотра – его. Верно учит его дагэ.        – Конечно, – сказал Лань Сичень, – у духов красть совсем нехорошо, они могут рассердиться. Но я и не собирался, а совсем наоборот. Что же, отправимся вниз навстречу главе Нэ?        Нэ Хуайсан сказал: ну ладно.        Идти вниз тоже нужно было стараться, ноги жаловались не меньше, хотя дыхание терялось медленнее. Солнце в затылок, не так неприятно. В затылок маленькому Нэ. Лань Сичень спросил, не жарко ли ему, на что Нэ Хуайсан ответил: вон, вон! Гнездо!        Нэ Минцзюэ, скрючившись над свитком, читал. Лань Сичень, держа осанку и надеясь, что пудра не пропустит красноты лица, передал ему брата. Сказал:        – Все сделано, глава Нэ может убедиться. Ожидаю того же.        – Ну тогда я иду, а ты копи силы! Или все, уже сдаешься?        – Ни в коем случае.        Нэ Минцзюэ ходко зашагал наверх. Лань Сичень проводил его взглядом и устроился на его же камне. Убедился, что пара братьев скрылась за валунами, и ссутулился. Выдохнул, достал платок и промокнул шею. Подумал: что такое, погода? В Юньшене я преодолеваю такие склоны, не замечая.        Употребил передышку на то, чтобы помедитировать.        Братья Нэ вернулись к нему, шумя.        – Вот и катайся тогда на «братце Гусу Лань»! Неудобный я ему! Ты удобный, можно подумать!        А Нэ Хуайсан что-то ему отвечал, но, когда Лань Сичень открыл глаза, уже замолчал, и Лань Сичень подумал: обиделся, и это очень жаль, с маленькими все-таки нужно снисходительнее. Либо решил быть выше ссоры… Но потом стало видно, что Нэ Хуайсан, пыхтя, дергает Нэ Минцзюэ за косы, и одну уже добыл из прически, и это Нэ Минцзюэ терпит и молчит.        Он стряхнул брата со спины, перехватил под мышку и вручил на вытянутых руках Лань Сиченю. Сам нацепил ему на спину, сказал:        – Давай, давай, конечно, все удобнее, чем дагэ, посмотрим, вспомнишь ли ты свои слова, когда надо будет доставить тебя куда-нибудь далеко, а тебе лень!        – Пусть братец Гусу Лань меня далеко носит!        – «Братец Гусу Лань» с нами не навсегда.        Нэ Хуайсан обхватил Лань Сиченя за шею настоящим борцовским приемом и запыхтел. Лань Сичень сдавленно сказал:        – Не навсегда, но еще надолго. Мы и за сегодня успеем накататься, правда?        Нэ Хуайсан разжался понемногу, когда они уже порядочно прошли наверх.        – Дагэ просто хочется быть самым для тебя лучшим, – сказал Лань Сичень, стараясь, чтобы голос не вышел трудным. Втаскивал себя наверх с каждым шагом все тяжелее. – У меня, видишь ли, тоже есть брат. И я тоже хочу быть для него самым лучшим в любом деле, будь то игра в ездовое животное или что-либо другое. Он давно со мною так не играет. Но если бы он сказал, что мои колени не самые удобные, когда он на них засыпает, это было бы пренеприятно.        – Дагэ жесткий.        – Потому что сильный. И потому, что держит тебя крепко-крепко! Чтобы ты не упал и с тобою ничего не случилось. Если второй молодой господин Нэ, свойственно своему рождению, не хочет пойти против правды и сказать, что именно брат самый удобный из всех, то, может быть, он найдет, что похвалить еще? Силу или большую выносливость. Признаться, я считал, что это испытание будет легче!        – Это такая гора, – сказал Нэ Хуайсан.        Да уж, подумал Лань Сичень.        Дальше молчал. Сердце билось громко, кровь разогрелась, ноги двигались с натугою. Путь казался отвесным. Солнце светило в глаза.        Он добрался-таки до вершины, не запомнил, как, выбрал не запоминать и не заострять внимания. Подобрал подвеску, объяснил Нэ Хуайсану каким мог ровным голосом, что он вернет ее назад в следующем походе, это не подношение, а часть игры, если не сказано нужных слов, духи не понимают, что это подарок.        Рассказал бы про духов еще, но тело рушилось отвесно вниз и прямо на пятки, и каждый шаг – как удар молота. Лань Сичень предпочел держать рот закрытым.        Передал Хуайсана. Потную спину захолодило. Не слушал, о чем говорили братья, а взялся медитировать тут же, как сел, чтобы успеть восстановить силы.        Следующий подъем Хуайсан уже помалкивал и как будто дремал. Лань Сичень медитировал на ходу, прерывая любую мысль. Страдания натруженного тела остались где-то далеко, пейзаж перед глазами словно стал нарисованным.        От признания поражения все-таки отказался. Сказал себе выпрямиться и напомнил мысленно: это не шутки, в чем бы ни соревновались Нэ, это не шутки. Они не выбирают легкого, это не прогулка. Больше я не допущу ошибки, проявив неуважение к пути Нэ. Какими бы странным и излишними ни казались его изгибы. Помериться силою – значит, показать все, на что способен, а не только до нетрудного предела.        Медитировал, и в следующий раз Нэ Хуайсана принял без слов. Тот был не красный, к счастью, но тихий.        Тяжелый.        Накормил сладким, подумал Лань Сичень. Вот бы Лань Чжань тоже разъелся на моих гостинцах, как бычок.        Подумал эту мысль, а следующую прогнал. Тело способно на все, если привести ум в правильное состояние.        Очнулся, когда начались кусты и до вершины оставалось совсем немного. Нэ Хуайсан похныкивал. Еще немного, подумал Лань Сичень, всего-то осталось. А потом вниз. Возможно, я победил. Закончить этот проход, и…        И что. Что важнее? Нэ Хуайсан шмыгал носом. Лань Сичень остановился и спросил:        – Что такое?        Нэ Хуайсан затих.        Лань Сичень прошел несколько шагов, отрывая приросшие к земле сапоги. Еще немного, уже видна вершина… Но я несу не камень.        Он присел, а потом повалился на колени, оперся в них и пригнулся близко к земле, и Нэ Хуайсан безопасно слез. Лань Сичень, слабо видя, взял его за руку, потянул, поставил перед собою. Проморгался. Изо лба в глаза накатывало.        Он спросил дружелюбно:        – Что такое? Растрясло? Хочешь пить?        Нэ Хуайсан вытер кулачком глаза и закивал.        А воды-то нет, подумал Лань Сичень. Я бы умылся тоже. И попил. Он сглотнул. Желудок воспрял, Лань Сичень подышал. Нэ Хуайсан подернулся пеленой.        – Вот что, – сказал Лань Сичень и пожал ему руку, – мы немного отдохнем. Важнее преодолеть путь целиком, а не преодолеть его раньше всех. Так что мы остановимся, пока нам не станет лучше. Вон туда, пойдем-ка в тень. – Он отперся на колено, вытолкнул каменно-тяжелое тело вверх. Гора пошатнулась. Лань Сичень отвел Нэ Хуайсана к кустам, а потом сквозь них в сторону и еще немного наверх, под деревце. Тень его лежала на траве рваная и необширная, но ребенок поместится. Лань Сичень усадил Хуайсана и сел сам, привалился спиною к коре. Похлопал себе по бедру. – Если второй молодой господин Нэ желает полежать, то я к его услугам.        Нэ Хуайсан тут же хлопнулся на него, завозился, но Лань Сичень почувствовал это совсем слабо, как будто тело было не его.        Сказал непослушными губами:        – Посидим немного, и я добуду тебе попить, маленькая луна. Будет лучше.        Погладил его по косичкам. Закрыл глаза, попытался расслабить закаменевшую шею.               – Ну что! – воскликнул Нэ Минцзюэ. Лань Сичень вздрогнул, а Нэ Минцзюэ продолжал с довольною улыбкой: – Что, «братец Гусу Лань», все, сдулся?        – К несчастью, – проговорил Лань Сичень, почувствовал, что во рту сухо и гадко, прикрылся рукавом и отвернулся. В голове пульсировало, но не так ужасно, как раньше. Тень дерева сделалась длиннее, под нее поместился даже Нэ Минцзюэ. – Я принимаю поражение.        – Да никакого особенного поражение, – сказал Нэ Минцзюэ и протянул руку. Лань Сичень взял ее и поднялся. Нэ Минцзюэ его не отпустил, и стоять с такой поддержкой выходило значительно легче. – Что-то я не подумал, что тебе лучше не ходить здесь с ушибленной головой, а то хлопнешься.        – Я вполне хорошо себя чувствую, – сказал Лань Сичень в сторону и поправил ленту.        – Ну конечно. Да не стыдись, – Нэ Минцзюэ пожал ему руку и все-таки отпустил. Хлопнул по плечу. – В этом и смысл! Значит, не нашлось в тебе никакой другой червоточины, и гора выбрала убитый твой лоб, чтобы тебя остановить.        Лань Сичень поглядел на него. Нэ Минцзюэ добыл из-за пояса его подвеску и сам прицепил. Разгладил. Вид у него был ублаготворенный.        Лань Сичень одернул ханьфу, отряхнул сзади. Огляделся.        – А где же второй молодой господин?        – У родника. Тебя не отвел, маленькая поганка! Говорит, что не мог тебя растолкать. Правда ли, что это он попросился отдохнуть, а не ты?        – Мне показалось, что он немного устал от моей манеры его нести, не могу похвастаться, что сдержал всякую тряску.        – Ну понятно. Пожалел его! И проиграл. Не обидно?        Лань Сичень пожал плечом. Нэ Минцзюэ сказал идти за ним, и они принялись подниматься. Лань Сичень двигался еле-еле, тело совсем не желало. Нэ Минцзюэ обернулся и спросил:        – Что, может, мне тебя понести на спине?        Лань Сичень вздернул голову и сказал, что он вовсе не слаб. Нэ Минцзюэ придержал шаг и подождал его.        Взял в конце концов под локоть, и вершина стала приближаться быстрее.        Они прошли мимо камня (Лань Сичень заметил на нем среди других сокровищ серебряный цветок), углубились в рощу и остановились у небольшого овражка. Нэ Минцзюэ дал Лань Сиченю руку и помог спуститься. Они прошли понизу, Лань Сичень глубоко дышал прохладою, и силы возвращались. А скоро и приумножились, когда он услышал журчание воды. По дну овражка побежала небольшая струя.        Нэ Хуайсан сидел у ее источника, очищенного от растений и обложенного камнями. На воткнутой в склон оврага рогульке болталось ведерко из широкого бамбукового стебля. Нэ Минцзюэ набрал сам и передал Лань Сиченю, и тот неприлично опустился на траву и жадно пил.        Нэ Хуайсан предъявил брату лягушку в ладонях. Она прыгнула было, как только он их приоткрыл, но Нэ Хуайсан успел поймать ее за длинную ногу и затолкать обратно в свою тюрьму.        Лань Сичень, слыша, как внутри булькает, отдышался. Промокнул губы. Вернул ведерко. Решил, что можно еще посидеть, и спросил:        – Гора сама препятствует поднимающимся на нее?        – А я говорил, – сказал Нэ Хуайсан, заглядывая себе в ладони. Лягушка все-таки протиснулась и упала в траву, прыгнула, он за нею как ни в чем не бывало. К нему вернулись силы, подумал Лань Сичень и улыбнулся, дети быстро восстанавливаются. Хорошо.        Нэ Минцзюэ упер руки в бока и сказал, поглядывая на брата краем глаза:        – Когда-то здешний дух никак себя не проявлял, жил тихо. Но однажды девушка из Цинхэ, которая никак не могла найти мужа по себе, взмолилась, и гора ожила и сказала ей выстроить дом на своей вершине и поселиться. Тот камень – остаток фундамента. Она, видишь ли, так и сделала, приглашала женихов к себе. Она была красивая, к ней ходили, а гора устроила так, что у тех, кто поднимается по этому склону, выбирается на поверхность все самое вредное, все, что может помешать им дойти до вершины, довершить начатое и вообще быть нормальными людьми. У кого злоба, у кого что. Слабости все.        Лань Сичень подумал: я чуть не предпочел благополучию ребенка победу в состязании. Даже не победу в войне. Вот оно что. Вот что я, значит, обязан теперь всегда про себя помнить.        А Нэ Минцзюэ продолжал:        – Доходили-то многие, дарили невесте подарки, да по ним к тому моменту уже было видно, каковы они, так что она так и не вышла ни за кого. Устроила тут сад. Та самая слива – из ее сада. А потом умерла, дом разрушился, не осталось даже имени. А гора продолжает испытывать, не так круто, как раньше, взобраться можно, хотя и сложнее. А если пробежать несколько раз – почувствуешь все старые болячки, все дурные мысли, о которых забыл. И вот если бы гора сочла тебя недостойным, она оставила бы твой подарок у себя и ни за что бы не отдала назад.        Лань Сичень тронул подвеску на поясе.        Сказал:        – Я польщен, что меня оценили так высоко, но…        – Ты пожалел ребенка, хотя и знал, что проиграешь. Все правильно. – Он оглянулся на Хуайсана, который уже вдалеке лез по склону оврага наверх. Потер подбородок и проговорил: – А слива-то тут недалеко.        – Глава Нэ меня приглашает? Найдя результат испытания горой достаточно… э… достойным?        – Нет, – сказал Нэ Минцзюэ. – Не поэтому.        Лань Сичень прикрылся рукавом и провел языком по зубам.        Поднялся как мог изящно. Расправил ханьфу.        Нэ Минцзюэ подошел к нему и обнял за пояс, притиснул к себе, словно помогал стоять.        – Почему обязательно слива? – спросил Лань Сичень негромко.        – Так повелось, что туда нужно сводить того, с кем хочешь… это самое.        Прямо уже «это самое», подумал Лань Сичень, глядя ему в глаза. Нэ Минцзюэ первым отвел взгляд, но пояса его не выпустил. Лань Сичень положил ладонь ему на грудь. Снова провел языком по зубам. Во рту после воды стало свежо.        Он извернулся и прижал губы к губам Нэ Минцзюэ. Тот накоротко прижал его так крепко, что тела могли бы срастись, как перемотанные вместе две живые ветки.        – И можно не стоять в очереди, – прошептал Лань Сичень. – Но я не прочь был бы посмотреть на чудо.        Нэ Минцзюэ подался вперед и поцеловал его в ответ. Лань Сичень закрыл глаза и совсем обмяк у него под рукой.        – Пойдем, – сказал Нэ Минцзюэ, звук передался из груди в грудь. Лань Сичень сладостно повел плечами.        Вздрогнул, когда Нэ Минцзюэ рявкнул в сторону во всю мощь: Хуайсан! Куда опять пропал!