Традиции согласия

       Нэ Минцзюэ соступил с верного дао Баси, и дао перевернулся в воздухе и сам прыгнул ему за спину, потому что у Нэ Минцзюэ были заняты руки. Заняты козою. Лань Сичень как поднял рукав к лицу, чтобы не слишком было видно, как он смеется, так и не опускал.        Нэ Минцзюэ ловко, но все равно довольно потешно гонялся за этой козою по скале совсем рядом от стены Нечистой юдоли. С самих крепостных стен их еще гоняли, но упорные животные, когда стражники смотрели в другую сторону, подбирались довольно близко. На них здесь не охотились для мяса: нет в этом удали, да и мяса-то того. С домашней козы гораздо больше, а еще молоко. А с этих, поджарых, что возьмешь? Их едят горные хищники, а на хищников охотятся духи, и пусть лучше на них, чем на людей.        Нэ Минцзюэ и Лань Сичень гуляли в длинной вечерней тени стены, и тут наверху мелькнул белый бок, и Нэ Минцзюэ сказал: хочешь? Я достану, не успеешь оглянуться!        Гонялся за проказницей дольше, чем сам, наверняка, рассчитывал. Лань Сичень смеялся в рукав, задрав голову и наблюдая, как глава Нэ, самый ловкий с оружием заклинатель, какого он только встречал, вскочив на дао, выделывает в полете фигуры, а коза выскакивает из самых его рук, изворачиваясь в воздухе с не меньшей затейливостью. И не падает, будто прилипает к почти отвесной скале. Так ли я выглядел тем вечером, подумал Лань Сичень, какое неприличное поведение.        Наконец, глава семьи и прославленной школы сладил с вертлявым животным, ухватил сначала под мышку, а потом, стиснув ноги, прижал к груди, и спустился к Лань Сиченю. У того напрягся от смеха живот. Он глубоко вздохнул и опустил рукав.        – Ты веселишься, – сказал Нэ Минцзюэ, – а с тобою я легче сладил!        – Ничего удивительного, ведь это прекрасное существо живет здесь всю жизнь и привыкло к ландшафту, а я только учусь.        – В Юньшене тоже горы.        – Совершенно другие. Покрытые растениями.        – Что, легче, когда цепляешься копытами за корни?        Лань Сичень хихикнул и подошел ближе. Коза иногда дергалась, но голоса не подавала. Держал ее Нэ Минцзюэ, не выворачивая ног и прижимая к себе без излишней силы. Лань Сичень поддернул рукав и протянул руку. Положил на белую и немного пыльную спинку. Принялся, едва касаясь, отряхивать мех. Снова положил ладонь на теплый вздымающийся бочок.        Нэ Минцзюэ стоял смирно и не торопил, будто хотел сделать с добычею что-то еще, а не показать Лань Сиченю свою ловкость и тут же отпустить, ведь зачем им, в сущности, на прогулке коза?..        – Какая спокойная.        – Они уже не совсем дикие. Привыкли, различают, кто мы, и что мы не будем их есть. А иногда и покормим сами, что лошадям не сгодилось.        Лань Сичень провел ладонью по меховой спинке. Глубоко вздохнул, плечи опустились и внутри что-то разжалось. Он сказал негромко:        – Нам нельзя заводить питомцев. Охотиться тоже. На кухню из города приносят уже разделанных. Но у нас водятся кролики, и мы с Лань Чжанем иногда ходим погладить их. В строгой тайне. Это баловство, лишняя забава, конечно, одно живое существо – не развлечение другому, но тех, что живут в остальном на свободе… они тоже ручные. Лань Чжань один раз увидал одичавшего кролика на поле, погнался, но тот к нему не пошел. – Лань Сичень улыбнулся. Нежно почесал козе бок. Она дышала часто, чаще человеческого. – Я думаю, важно научиться умилению в нежном возрасте. Способствует потом душевной чуткости. А на животных легче, чем на людях, люди не нравятся так просто, как кролики. Или козы. Как полагает глава Нэ?        Он поднял глаза на Нэ Минцзюэ. Тот глядел на Лань Сиченя, а вовсе не на козу в руках.        Сказал:        – Может, и так. Но совесть надо иметь. Хуайсан все заставил было клетками, все, что ловит и что требует поймать у меня и других, все туда рассадил. Шум, вонь! Но если не тащить в дом, что бы не потрогать? Или дома, но какое-то скромное количество! Хуайсан мне пересказал, что вам нельзя совсем. Наверное, чисто в домах! Но правила у вас строги, ничего не скажешь, и даже к детям.        Я нарушаю их, подумал Лань Сичень. Они выдуманы не просто так. Давая себе свободу идти им поперек, не усложняю ли я себе дорогу совершенствования? Возможно, я не чувствую, но что-то во мне уже нарушилось от такого попустительства. Не кто-то за мною недоглядел, а я сам за собою. Это было истинное испытание, для того и отправили нас к Цинхэ Нэ? Нарочно не послав с нами никакого учителя. Лань Сичень отнял руку от козьей шерсти. Подумал: я не понимаю смысла множества запретов, но и ученики дурного поведения не понимают смысла тех, которые я чту, и нарушают. И я нарушаю, и более просветленный и воспитанный, чем я, так же бы удивился и осудил, наверное, как я хулиганов и тех, кто мешает другим.        Лань Сичень спрятал было руку за спину. Удержал на полдороги, вернул козе на бочок. Длинно погладил.        Сказал:        – Да, у нас много правил, которые придают поведению подобающую форму. Через это – и уму. Возможно, я несколько свободнее обращаюсь с ними, чем следовало бы, и подаю младшему брату дурной пример. Надеюсь, глава Нэ не составил по этому обстоятельству обо мне дурного мнения. – Лань Сичень поднял глаза. Нэ Минцзюэ пожал плечами, будто говорили о безделице. Лань Сичень погладил козе холку, она лягнулась, Нэ Минцзюэ подхватил ее выше, и Лань Сичень продолжал: – Никакому правилу невозможно следовать всегда. Это самый желательный идеал, но я не наблюдал такого. Рано или поздно что-то нам мешает блюсти каждый запрет. Хотя бы и любовь к брату, ведь он так хотел и так просился, жизнь в Юньшене совсем не мягкая, и больше ему нечем восполнить материнскую ласку, которой он лишен. В любом случае, рано или поздно ты отступишь от правил, и, я думаю, стоит как можно раньше выбрать, ради чего ты на это готов и для каких целей. И что потом, когда станешь запрещать сам, со своей ответственной позиции, ты станешь все-таки спускать с рук. Потому что ведь станешь. Не за все стоит наказывать с полной суровостью, а если и стоит, так ведь не всегда делается. – Лань Сичень поглядел на Нэ Минцзюэ прямо.        Отвел глаза. Подумал: словно обвиняю его. Но ведь нет. Напротив, очень хорошо я понимаю, что тем драчунам, которые одумались и побежали вслед за своей зазнобой, следовало бы все-таки за непослушание и забиячливое поведение всыпать. Тем более, при гостях. При гостях со своих нужно спрашивать строже. Но Нэ Минцзюэ, который сам был свидетелем, только отчитал, хотя и сердито. Не высек и не заставил таскать на гору камни. Хотя не так ли наказывают в Нечистой юдоли? Тем более, строится новая башня, вон, ее растущие кости на фоне неба… Нэ Минцзюэ выбрал, за что будет спрашивать по всей строгости, а что, видно, не делает по его рассуждению большого вреда. Главное, чтобы виновные принимали это не как должное, а как большую милость. Тоже способ подружить их с собою и своим правлением.        – Я хотел сказать, – проговорил Лань Сичень мягким голосом, согласно со словами поглаживая козе бок, а коза терпела, – что всегда так бывает, что проявляешь немного больше, чем положено, милосердия к ошибкам товарищей, так что мудро заранее решить, на какие именно это распространять. Что ты не боишься поощрить, а что все же, если нужно, стоит отбить самым беспощадным способом. Все делают на что-то скидку! Самые суровые учителя. На юность или на недомыслие, на нестрашные детские потребности.        – На весну и дурость в голове, – сказал Нэ Минцзюэ. – Любовную.        Лань Сичень опять на него глянул. Нэ Минцзюэ подбросил козу, и тут она подала противный голос. Лань Сичень загладил ее чаще.        Подумал: это он про тех двоих, не поделивших красавицу.        Хорошо, что мне не нужно делить красавца Нэ Минцзюэ ни с кем. Я бы, конечно, победил, подумал Лань Сичень, всякого, кого видал на упражнениях. Кроме самого красавца Нэ Минцзюэ.        Он так и оставил серебряный цветок на камне, Лань Сичень заметил это под сливой, из-под которой, в самом деле, никак не уходила парочка, а другая поджидала у кустов, но сама окончила поцелуи, к счастью, довольно скоро. Нэ Минцзюэ завел Лань Сиченя под цветущие ветви и сказал: особое место. На удачу и на благополучие. И они поцеловались, держа друг друга за бока. Лань Сичень даже поднял руку и коснулся кос с той стороны, где пропал цветок. Спросил шутливо: не отдает назад гора? Что же мне думать на этот счет? А Нэ Минцзюэ не смутился и сказал: почему бы не подарить подарок духу, который был полезен? Пусть. Тоже на благополучие.        Маленький Нэ Хуайсан успел в это время найти на низкой ветке гнездо с яйцами и спугнуть не потрудившихся зайти от сливы подальше, а прилегших тут же в роще любовников.        Коза замолчала, подергала ногами, но скоро устроилась снова. Нэ Минцзюэ сопел. Лань Сичень поглаживал ее и думал: приятно. Приятно трогать живое – то, что не ты. Лань Чжань так скучает по рукам матери, замена ли ему мои?        Каков будет господин или госпожа, которые будут обнимать Лань Чжаня потом? В весенней любовной дурости. Надеюсь, к тому моменту, однажды весною, он забудет о том, что не любит, когда его трогают. Или его «не любит» сдастся перед «интересно» и «будет приятно, я знаю точно».        Лань Сичень невзначай провел ладонью дальше и коснулся руки Нэ Минцзюэ. Тот засопел сильнее. Лань Сичень расправил плечи.        Нэ Минцзюэ поглядывал поверх него. Потом сказал:        – Идет.        Лань Сичень обернулся. И в самом деле, вдоль стены, подобрав с одного боку ханьфу, а другим рукавом хлопая по воздуху, перебирал вышитыми сапожками Нэ Хуайсан.        – Увидал-таки! Ну что ж, – сказал Нэ Минцзюэ. – Тут нам от него не скрыться. И ни от кого. Но я знаю место.        – С удовольствием туда прогуляюсь, – сказал Лань Сичень быстро и не в полный голос, чтобы не слышал второй молодой господин Нэ. Не то, что договаривались о чем-то стыдном. Но вдруг он захочет погулять с ними, а места, где никто не найдет – не для того, чтобы быть там втроем.        При всей моей огромной симпатии, подумал Лань Сичень и присел перед Нэ Хуайсаном, и Нэ Хуайсан свернул сначала к нему и врезался на полном ходу в объятия, а потом уже потянулся к козе. Нэ Минцзюэ присел тоже. Коза, почувствовав под копытами твердую землю, забилась, Нэ Минцзюэ встал обратно, а Лань Сичень обхватил и поднял вслед за нею Нэ Хуайсана. Поднес ближе, и поглаживание состоялось.        – А знает ли второй молодой господин Нэ, что мягкие кисти делаются как раз из козьей шерсти?        – Знаю, – сказал Нэ Хуайсан, которому ханьфу подпирало уши и щеки. Но он не жаловался. Лань Сичень поискал, как бы удобнее его держать, подбросил, на секунду подперев коленом снизу. Нэ Хуайсан терпел, все внимание его было обращено к козе.        – Делал ли когда-нибудь второй молодой господин Нэ кисти сам?        Нэ Хуайсан задумался, потом сгреб козью шерсть в кулак, но Лань Сичень оттянул его назад, а Нэ Минцзюэ сказал не мучить животное, шерсть-то не дерут, а осторожно стригут. Не безобразь.        Нэ Хуайсан запыхтел точно как брат, и Лань Сичень поднес его обратно. На сей раз Нэ Хуайсан был ласков, и Лань Сичень не только следил за его движениями, но и имел возможность отвести взгляд. Поднять на Нэ Минцзюэ.        И тот больше смотрел на Лань Сиченя, чем следил за братом.        В результате Нэ Хуайсан схватил козу за рог, она дернулась, Нэ Хуайсану показалось, что она его укусила, он заверещал, коза заорала и забилась тоже, Нэ Минцзюэ ее отпустил и забрал брата у Лань Сиченя из рук.        Понес на руках в крепость, но скоро Нэ Хуайсан забыл свой страх, засмотрелся на землю, увидел ящерицу на камне, стал извиваться, точно как его обидчица до того, и вырвался, Нэ Минцзюэ его отпустил убежать вперед.        Сказал:        – У меня, видишь ли, тоже есть брат. – Лань Сичень прыснул, а Нэ Минцзюэ продолжал серьезным голосом: – И он тоже любит все сцапать. Кое-что ему не догнать, мне приходится ловить ему. Коз вон, еще что-нибудь. Сейчас ящерицу потребует. Но некоторую козу я поймал не для его, а для своего веселья.        И обхватил Лань Сиченя за пояс, и притиснул к себе на миг, так что сердце прыгнуло, будто пропустил ступеньку. Но много приятнее.        – Сегодня же и пойдем, – шепнул Лань Сичень, – в то самое место.        Нэ Минцзюэ отпустил его. Сказал:        – Сейчас, этого загоним. Хуже козы и хуже тебя!        – Он пока что не умеет ходить по крышам.        – Зато его в темноте не видно, как тебя! И не найдешь по звукам музыки.        Лань Сичень улыбнулся. Подумал: золотое время, но скоро оно выйдет, и второй молодой господин Нэ будет еще как перелетать с одного стенного зубца на другой, а потом и вскакивать и парить на дао, убегая от брата.        А пока будущий хулиган завопил: дагэ-э! И в самом деле потребовал ящерицу. Нэ Минцзюэ зашагал к нему. Лань Сичень – следом.        Подумал: и я тоже хочу. Будет славно, если второй молодой господин Нэ поделится и даст потрогать и рассмотреть.               Нэ Минцзюэ привел его туда, где помельче. Лань Сичень не просил и даже подумал мимолетно, что молодой господин Нэ, должно быть, не считает его способным хорошо плавать. Потребовать устроить еще одно испытание? Кто быстрее пересечет реку?        Нэ Минцзюэ сказал сам: тут пологий берег, можно подойти близко к воде. Красиво. А где глубоко, там сейчас купаются, как раз нагрелась за день. Или как ты хотел?        Лань Сичень на это отвечал: я хотел именно так, как произошло, глава Нэ великолепно предупредителен. Ах, блеск вод на закате! Он взял Лебин к губам и наиграл мелодию, которая пришла ему когда-то на закате в Юньшене. Переливы красок, нежно-персиковый мир, медленно тонущий в красной, малиновой, а потом лиловой воде. И уходящий в темноту. Как сам погружаешься на глубину и смотришь при этом вверх, на поверхность, а на поверхности закат. Оранжевое пламя сменяется малиновыми угольями. Они с Нэ Минцзюэ застали сияние нового костра. Река стелилась, как изогнутая металлическая лента со ссадиной отмели и щербинами показавшихся на поверхность камней. Такой металлической лентой умелица на площади в Гусу рассекала на лучины подброшенные вверх поленья, резала яблоки на две ровные половинки и даже рассекала надвое парящий шелковый платок. Лань Чжань засмотрелся, Лань Сичень спрашивал, хочет ли он поучиться? Они могут подойти к умелой госпоже и попросить показать, Лань Чжань, такой уже ловкий с мечом, конечно, быстро освоит хотя бы первые движения, а Лань Сичень найдет ему ленту, может, поначалу не металлическую, но тяжелую шелковую… Лань Чжань брал его за рукав и тянул прочь от толпы. Не хочет, конечно, разговаривать с новыми людьми. Да и, прежде чем изучать чужие техники, нужно идеально освоить свои, поскольку, если каждый будет заниматься, чем хочет, тащить отовсюду, что понравилось, от наследия Гусу Лань ничего не останется. Мы – и то, чем мы заняты, и то, чем решили не заниматься, говорил дядюшка. Мы – то, что включаем в ежедневные упражнения, мысли и поступки, и то, что исключаем. За тем, от чего отказываемся, нужно так же внимательно следить, как и за тем, что принимаем. Даже внимательнее.        Лебин вздохнула, и Лань Сичень опустил Лебин.        Обернулся через плечо к Нэ Минцзюэ. Как только они пришли, он сбросил толстый плащ и расселся на камне повыше на границе травяного спуска и галечного берега. Перед прогулкой они водворили Нэ Хуайсана в его покои и накоротко разошлись сами: Лань Сичень взял Лебин, потому что река означает воздух, красоту и пейзаж, а Нэ Минцзюэ – тяжкий плащ на одно плечо. Конечно, вечереет, подумал Лань Сичень, у воды будет прохладно. Умно. А я не захватил, но теперь не буду возвращаться, чтобы не заставлять хозяина ждать. С каждою минутою задержки повышается шанс, что Нэ Хуайсан не усидит и выглянет, и спросит: а куда вы? А если ему не разрешить пойти с ними, то он будет красться следом без разрешения. Упадет, поранится, заблудится, все равно нам его искать.        Лань Чжань бы не пошел бы никуда без разрешения, подумал Лань Сичень, когда они, спеша, покидали тенистую Нечистую юдоль. Если бы я попросил его быть у себя, то там бы его и нашел, когда вернусь.        Жаль. Так было даже в возрасте проказ, а теперь он его и вовсе перерос.        Я тоже хочу быть старшим братом, от которого можно потребовать поймать ящерицу, не попросить скромно, а потребовать, и быть уверенным, что брат исполнит и не рассердится. Уверен ли Лань Чжань в моем терпении?        Я поймаю ему несколько, решил Лань Сичень, пусть делает, что хочет.        Он вздохнул еще раз.        Втянул носом.        – Что, расклеился от такой прекрасной красоты? – спросил Нэ Минцзюэ с камня. – Ты же, вроде, и не пил.        – Великолепие природных красок настраивает на лирический лад и вызывает тонкую задумчивость, и открывает нам наши самые нежные душевные движения.        – И что, какое у тебя движение?        Лань Сичень глубоко вздохнул.        Проговорил оранжевой, как мандариновая шкурка, и яркой, как начищенное серебро, воде:        – Я так скучаю по Лань Чжаню. Как он там? Как славно было бы никогда не расставаться.        – Ничего, скоро увидитесь.        Лань Сичень обернулся. Сказал:        – Это вовсе не утешает, потому что в этом случае я буду скучать по новым друзьям!        Нэ Минцзюэ засмеялся.        Ничего смешного, подумал Лань Сичень, а довольно мучительно. Открыть, как тебе не хватало своего личного друга, такого отличного от идеала поведения Гусу Лань, но такого достойного во всех отношениях, и скоро его лишиться.        Лань Сичень вздохнул опять. Красавец Нэ Минцзюэ, окрашенный закатом в отблески костра, в бронзовое сияние щитов и гонгов, ухмыльнулся, будто добился от Лань Сиченя того, что хотел.        – Главе Нэ сладко мое расстройство!        – Отчего бы не было оно сладким, приятно ведь, когда по тебе будут скучать! А не забудут сразу же за воротами. И не считают дни, чтоб поскорее от тебя избавиться.        – Ни за что. Я молю время идти медленнее. Хотя и скучаю по Лань Чжаню. Он такой старательный в боевых дисциплинах! Главе Нэ понравилась бы его серьезность.        – Так привози его с собою в следующий раз.        Лань Сичень втянул носом и стал дышать ровнее. Расправил плечи. В самом деле, будет следующий раз. Цинхэ Нэ и Гусу Лань традиционно дружат, как же поддерживать эту дружбу, если не видеться и не обмениваться знаниями?        – Заклинательский мир маленький, – сказал Нэ Минцзюэ. – Одни и те же лица. Конечно, мы будем еще видеться. Хуайсан меня всего извел, можно ли тебя оставить! Я сказал ему, что ты – не воробей, которого он притащил домой. Но что вы еще увидитесь. Правильно?        – Конечно! С нетерпением буду этого ждать!        Нэ Минцзюэ кивнул.        Заклинательский мир маленький, подумал Лань Сичень. Да. Пожалуй. Обучение, потом собрания, различные общие дела. Потом породнимся тем или иным образом: сколько интимных дружб завязалось нынче. А та, что тянется из глубины времен между Цинхэ Нэ и Гусу Лань, продлится и в нас. Мы будем обязаны – не меньше – ее беречь.        Он так говорит, подумал Лань Сичень, что я легко верю. Говорит – и будто уже совершилось. Так слушаешь того, про кого точно известно, что он держит свое слово, и само мироздание повернется так, как он сказал, потому что даже оно знает, что он говорит только правду.        Лань Сичень подошел. Отвел Лебин подальше, чтобы не сердить ее лишними прикосновениями, и приблизил лицо к лицу. Нэ Минцзюэ на камне был ненамного его ниже, и они ловко совместили губы. Нэ Минцзюэ придержал Лань Сиченя за бок, а потом взял за пояс и дернул к себе, поставил между колен. Лань Сичень положил руку ему на плечо, а потом обвил за шею. Пошли бесстыдные звуки, полетели над рекой кому-нибудь в уши. Ну и пусть. До дяди не доберутся, напитаются водою, потяжелеют и пойдут ко дну. Лань Сичень открыл рот, впустил теплый и настойчивый язык, и сам мокро обвел его языком, и коротко застонал.        С трудом отстранился, когда устала шея. Отбросил волосы за плечо. Небо потемнело, река покраснела, Лань Сичень наблюдал ее в глазах Нэ Минцзюэ.        Подумал: что бы сейчас ни произошло, дядя не узнает, а я буду не против.        Но рука Нэ Минцзюэ не покидала его пояса, не опускалась ниже. Лань Сичень переступил между его колен, задев бедрами бедра. Нэ Минцзюэ стиснул его ногами, Лань Сичень тихо ахнул. Нэ Минцзюэ его отпустил.        Лань Сичень положил ладонь ему на грудь и снова подался вперед, мазнул носом по носу и прихватил губами нижнюю губу. Нэ Минцзюэ ответил ему тем же, да еще и взял зубами и подержал. Будет видно, подумал Лань Сичень, чем я тут занимался.        А по ученикам Гусу Лань будто не видно, по припухшим губам и особенно по довольным лицам.        Довольное ли у меня лицо, подумал Лань Сичень. Наверное. Ну что ж, если меня раскроют, как я их, без труда, это будет только честно. Вот я и един с ними, попался на красавцев Нэ.        Все другие Нэ, а также ученики других родов, которых в перемешанной серо-белой компании тоже было довольно, не такие красивые, как мои, подумал Лань Сичень. Один такой маленький и круглый, настоящее изящество формы, и большие ребячьи глаза, и губы бантиком, что за прелесть.        Другой – такой большой молодой мужчина.        Лань Сичень на секунду прижался коленом там, где было совсем неприлично.        Отстранился, отошел на несколько шагов. Нэ Минцзюэ легко его отпустил.        Лань Сичень прижал Лебин к животу, чтобы она побыла между ними. Тем временем отдышался.        Подумал: сколько насмешек над теми, кто отправляется на обучение в другие школы, а сам не учится, а только безобразничает, пьянствует и заводит мимолетные развратные знакомства.        Я многому научился у Нэ. Сколькому нужно научиться, чтобы было можно?        Дяди здесь нет, подумал Лань Сичень. Дядя вообще будет не всегда, хотя я бы не хотел об этом даже вспоминать. Кто мне скажет сейчас, что я могу, а что нет? Я сам обязан сказать себе.        Лань Сичень сглотнул. Разлепил губы, и ветерок прохладно снял влагу с них.        Нэ Минцзюэ встал. Наклонился и задрал ханьфу. Повыдергал штаны из сапог, а сапоги, хрустко стоя на гальке, стянул и так и оставил. Присел и закатал штаны.        Лань Сичень передернул плечами, спугнул мурашки, они ссыпались по спине и утонули в прижатой поясом рубахе. Он отвел было глаза, но Нэ Минцзюэ не прятался, и Лань Сичень принялся смотреть. Как он идет, верно ступая, к воде, и как заходит, и как прилично пропадают в гладких волнах ступни. Лань Сичень выдохнул.        – Раз уж пришли, – сказал Нэ Минцзюэ.        Да, подумал Лань Сичень.        Всем ли он показывает ноги? Перед всеми ли раздевается? Как принято у Цинхэ Нэ? Их более свободные нравы свободными-то не назовешь, не по меркам развратников и хулиганов. Нэ – верные мужья и жены, не замечены в том, чтобы иметь много любовников. Так говорят.        Сколько было любовников у молодого главы Нэ?        Еще больше будет у маленького луноликого его брата, подумал Лань Сичень вдруг, с такими-то прелестными задатками и изящными вкусами. Пусть бы он не бросил писать картины и интересоваться искусством. Не счесть будет тех, кто сравнит его с луною на небе, а ему еще и понравится.        Понравится ли молодому главе Нэ внимание после того, как я отбуду домой?        Понравится ли мне? Оно и так случалось, только я не обращал большого внимания, подумал Лань Сичень.        Он облизнул губы и спросил, сжимая и разжимая Лебин:        – Перед всяким ли гостем глава Нэ… обнажается?        – Совсем не перед всяким, – сказал Нэ Минцзюэ спокойно. Обернулся. Он словно стоял по щиколотку в металле только из тигля. Скалы на том берегу понизу были черными, а поверху – красными.        И я не перед всяким, подумал Лань Сичень. Не перед кем. Он собрал ханьфу на одну сторону, внимательно глядя под ноги, разулся и ступил на холодную гальку. Поджал пальцы в носках. Глянул на Нэ Минцзюэ, сказал:        – Прилично было бы отвернуться.        Нэ Минцзюэ хмыкнул и в самом деле отвернулся, упер руки в бока и стал глядеть на другой берег. Лань Сичень снял и носки, прошелся немного к воде, хромая, словно неудачно раненый в ногу, закусил губу от сосредоточения. Мир стал совсем другой, как другой он становится, когда привыкаешь в долгой погоне за чудовищем лететь на мече, а потом сходишь-таки на твердую землю. Все меняется за секунду. И теперь все поменялось.        Он доковылял до воды, а в воде галька уже перемежалась с песком. Лань Сичень ступил в воду, и вода оказалась теплая. А песок холодный. Лань Сичень выбрал проплешину, где не было гальки, и зарылся пальцами в песок. Поддернул штаны выше, наклонился, закатал их.        Нэ Минцзюэ все глядел вперед. Заметил, видно, взгляд краем глаза и сказал:        – Что, запрещено вам ходить босиком?        – Конечно. Это неприлично.        – Да. У нас тоже. Точно не при людях. Чтобы ты не думал, что у нас совсем нет воспитания.        – Я и не думаю. – Лань Сичень до чего-то докопался пальцами и выдернул ногу из воды. Осторожно поставил назад. Поглядел, как растворяется след, как затекает песок в лунку от его пятки. – Надеюсь, глава Нэ тоже не сделает выводов обо мне и Гусу Лань.        – Все нужные выводы я уже сделал.        – О, вот как? И каковы же они?        – А разве не понятно? – сказал Нэ Минцзюэ веселым голосом.        Понятно, подумал Лань Сичень. Понял, что выпячивает губы, сказал себе так не делать.        Сказал еще раз отвернуться, подоткнул ханьфу за пояс и вошел глубже. Вода не поднималась выше середины голени, и Лань Сичень медленно, выбирая, куда ставить ноги, и не единожды чем-то уколовшись, вышел на отмель. Стал на камень, ногам тут же сделалось ровнее и приятнее. Лань Сичень перепрыгнул на другой.        Нэ Минцзюэ засмеялся. Он смотрел. Лань Сичень зыркнул на него, и Нэ Минцзюэ опять отвернулся. Сказал:        – Тебе бы только поскакать.        – А главе Нэ бы только посмотреть.        – Хотел поглядеть, копытца у тебя в сапогах или нет.        Лань Сичень крутнул Лебин и наиграл насмешливую мелодию. Нэ Минцзюэ подхватил со дна камень и бросил близко к Лань Сиченю, так, что на него полетели брызги. Лань Сичень вскрикнул, перепрыгнул на камень подальше, и на другой, и еще, и дядюшка бы немедленно запретил, поэтому Лань Сичень добрался до другого берега и тут же повернул обратно, с камня на камень, а некоторые в воде, а другие сухие, и на них оставались его бесстыжие, четкие, будто тушью, следы.        А Нэ Минцзюэ уже не стеснялся глядеть, и Лань Сичень уже не стеснялся его не увещевать, и так, пока не стемнело совсем и не стало сложно различить, куда ступать.        Тогда Нэ Минцзюэ прошел через воду к застрявшему на особенно удобном камне Лань Сиченю и повернулся спиною. Сказал: залезай. Обещал же я на горе тебя нести, а ты не дался.        Совсем не необходимо, подумал Лань Сичень, я бы прошел.        Прильнул к надежной спине, дал подхватить себя под колени, и Нэ Минцзюэ – совсем не необходимо, ведь можно было дойти спокойно – побежал по мелководью, вздымая брызги, и совсем не к берегу, а вдоль него.               Он лег вовремя и как положено: переодетым, расчесанным, успокоившим ум. Сложил руки на груди.        Подумал мыслью, которую гнал от себя весь ужин и все приготовление ко сну: никто не видал меня босым, кроме красивого молодого мужчины, и как раз ему не нужно было бы показывать, но если не ему – то кому. Каков я. Что бы сказал дядюшка!..        Страшно бы ругался, подумал Лань Сичень и повернулся на бок, и одеяло оказалось у него между колен. Сурово бы наказал за такое непотребство. На глазах у юноши! Взял и разулся! Картинки такого содержания у нас все в запретной секции, и горе тому, кто попадется за их разглядыванием ради того самого интереса.        А я сам. Перед юношей. И он смотрел.        Лань Сичень заметил, что трется об одеяло. Сказал себе перестать, лег на спину, расправил одеяло на себе. Приподнял голову с валика, глянул. Упал назад, уложил руки вдоль тела и лежал так, пока не изгладился похабный бугор на одеяльной поверхности.        И долго еще лежал без сна, а на потолке сменяли друг друга яркие бронзовые, малиновые и серо-черные картины.