Традиции согласия

       Важно – как себя показать. Чуть ли не важнее всего остального.        Привольно мне было при дяде, подумал Лань Сичень, опуская Лебин, он говорил, что должно, и делал, принимал решения, а я следовал за ним и исполнял, что он скажет мне, и все, что думали потом о Гусу Лань – думали с дядиной подачи, рассудив его поведение, а не мое и не учеников, которые были в тот момент рядом с ним.        Теперь же я один, старший, и представляю сам себя, и семью, и школу, и никто мне не указ, все, что делаю я, я делаю по собственному решению, а те, кого я веду, слушаются моих слов, и то, что делают они, никто не запомнит как собственное их деяние, а запомнят, как мой приказ.        Вольно мне было с дядей, думал Лань Сичень, пока над прогалиною звенела еще тишина. Понемногу стали двигаться, ученик Нэ, один из тех, кто бился за любовь красавицы Бянь Лу в Цинхэ, крутнул в руке дао, который ему не довелось использовать. Буркнул:        – Щадить их…        – Если бы их погребли, как положено, исполнив все ритуалы, они мирно отправились бы к очищению, – ответил тут же ученик Гусу Лань. – Они не виноваты, что с ними поступили иначе.        – Они уже наделали бед, – сказал другой уже ученик Цинхэ Нэ, став рядом с товарищем, – всякого, кто сделал зло, нужно преследовать и не щадить, если он упорствует.        Ученики Гусу Лань поглядели на Лань Сиченя.        Лань Сичень слегка улыбнулся.        Подумал: вольно мне было, не на меня смотрели так, будто ожидая разъяснений, почему я поступил единственно верным образом. Не на мне лежала обязанность каждый раз принимать это единственно верное решение и предъявлять его старейшинам, товарищам, с которыми когда-то был на равных, и ученикам. Племянникам. Наследию Гусу Лань, репутации Гусу Лань. Всему заклинательскому миру. Нас судят по мне, думал он, и мне казалось, я к этому готов. Я так отлично справлялся на площадке для упражнений и даже за пиршественным столом. И на горе, которая испытывает тех, кто по ней поднимается.        Я тогда был – я, а не весь Гусу Лань. Личное мастерство под присмотром учителя и личная дружба. Я не особенно командовал своими. Теперь – иное.        Души взвились черным облаком, и Лань Сичень выхватил Лебин, и ученики Гусу Лань похватали инструменты. Мелодия обволокла черноту, и Нэ Минцзюэ сказал своим, тоже с оружием наготове – погодить. Дать Гусу Лань сделать свое дело.        Души не желали успокаиваться, и пришлось настоять. Мелодия зазвучала громче и переменилась, не уговаривала больше, но настаивала.        Возможно, стоило бы дать сигнал ученикам Нэ и оборвать игру, и предоставить дао разобраться с упорствующим противником. А то вышло, что мы сделали все дело, не дали никому больше проявить себя. Дядюшка рассказывал, что на праздничных охотах самым недобрым словом называли того, кто забирает себе всю добычу и оставляет другим совсем мало. Только на поверхности всеобщая цель – истребить злых духов, чудовищ и разбойников как можно быстрее, и тогда будто бы все средства хороши, а сильнейший, на чьем счету больше всего подвигов – значит, самый уважаемый. Глубокий и истинный смысл: заклинателям следует научиться друг с другом жить в мире, даже – и особенно – когда пути школ пересекаются. Заклинателей в иные годы больше, чем вредных сущностей, нужно делиться славой и прибылью, чтобы сохранялся мир. Помни это, Сичень. Твердость, но уступчивость, готовность к сражению за тех, кто не может себя защитить, но осмотрительность при иных заклинателях. Важно, что победишь, но еще важнее – каким образом и что это про тебя скажет.        Что сказало про меня то, что я повел себя, как обычно на охоте, подумал Лань Сичень, то есть, будто вышли на нее только мы, Гусу Лань?        Что сказать мне теперь? Что я желал разрешить вопрос быстро и мирно, чтобы никто не пострадал? Это правда, но не прозвучит ли унизительно?        Нужно ли вообще что-то говорить? Все смотрят… Дядя иногда молчит, и его уверенностью наполняется комната от стены до стены.        Нэ Минцзюэ тоже смотрел на Лань Сиченя, и Лань Сичень глянул на него в ответ. Разлепил губы.        Нэ Минцзюэ сказал первым:        – Вот для того мы все и вышли на охоту! На упражнениях такого не увидишь, друг на друге не испытаешь таких техник. У гостей свое ученье, они показали нам его плоды первыми. А мы покажем себя, не упустим возможности, чтобы гости посмотрели! Мы не дошли еще до холма.        Он взметнул дао Басю и направил вдоль порядком заросшей тропы.        В деревне на краю этого леса долго уже творились страшные дела: жители, засыпая, видели только кошмары, молоко сворачивалось сразу в подойнике, дети заболевали, а два дня назад окончивший долгую жизнь старик умер, но на этом не успокоился, а ринулся кусать и царапать скорбящую родню. Его затолкали в сарай и заперли там, и послали за заклинателями в Нечистую юдоль. Наконец-то. Долго тянули. Что так долго тянули, спросил Нэ Минцзюэ, и напуганные жители, не упорствуя, рассказали: мы никогда не хоронили в земле, мы оставляли в лесу, и звери объедали до костей, а кости уходили к корням. Духи леса питались вместе с деревьями и зверьем, отдаривали добычей, орехами, ягодами, мы никогда не голодали. А потом один привел невесту из окрестностей Цинхэ, а другой – откуда-то от Вэнь, и сами стали приходить и селиться, плодиться и умирать, хоронить по своим обычаям, а мы не мешали. Пока не стало меньше зверя в лесу, меньше ягод и плодов. Духи были недовольны, что мы все меньше отдаем своих мертвых им, и нам пришлось вспомнить, как было давно и как было правильно, и все согласились, все слушались, всем ведь хочется есть… А потом началось. Чем опять недовольны духи, мы ведь вернулись к путям предков.        Мертвого старика успокоили, Нэ Минцзюэ сделал жителям сердитое внушение, что духи духами, а умерших нужно успокаивать и хоронить, как положено, пришлые семьи принесли свои, цивилизованные обычаи, и если нарушать их, не миновать беды. Впредь соблюдайте положенный способ, а с лесными духами мы потолкуем. И с теми, кого вы обидели своим пренебрежением.        Сложное дело, думал Лань Сичень, столкновение традиций, с одной стороны, как бы не оскорбить духов, которые привыкли к определенному обращению, с другой – обиженные мертвые, чьих предков в других землях хоронили, как положено, а их обделили. Сложно и интересно! Большое сочувствие перепуганным, конечно, селянам.        Они разобрались в деревне и углубились в лес, и Лань Сичень то глядел на Нэ Минцзюэ, а то нет, особенно когда он оборачивался к нему: невозможно встретиться глазами, вдруг он увидит, как Лань Сичень нетерпелив и в своем нетерпении бесстыден. Какие ему снятся сны и приходят мысли перед сном.        Вдруг это видят все остальные.        Нужно вести себя самым лучшим образом, думал Лань Сичень, все так хорошо идет, что обидно было бы испортить. Поцелуи становятся все более долгими, руки Нэ Минцзюэ – все более жадными, и что-то, вне всяких сомнений, скоро должно произойти. Но пока не происходило, хотя Лань Сичень приглашал Нэ Минцзюэ проводить его до покоев после долгих вечерних прогулок, а Нэ Минцзюэ соглашался.        Может быть, это очередное испытание, думал Лань Сичень, когда они сошли с прогалины и вытянулись длинною процессией на узкой тропе. И я прошел его не самым гладким образом. Нужно было в первую очередь думать о том, что мы не одни на этой охоте, а не о том, как привычно успокоить угрозу. Теперь ученики Цинхэ Нэ и ученики Гусу Лань спорят, как стоит поступать с рассерженными душами, до какой поры снисходительничать. А если они не желают исправляться? Это еще не духи леса, это людские души, то есть, все они понимают. И не все ведь обозлились! Некоторые остаются кроткими даже после неправильного погребения, потому что были кроткими при жизни. Стоит ли щадить тогда тех, кто сразу бросился причинять вред родне и соседям после смерти?..        Лань Сичень слушал и молчал, ученики Гусу Лань справлялись со спором сами. Нэ Минцзюэ тоже не вступал. Он и так отлично выкрутился, сгладил мою честную ошибку. Лань Сичень поглядел в его широкую спину, на косы, словно хребты отмели на глади реки-волос.        Тропа немного расширилась, и Нэ Минцзюэ придержал шаг. Лань Сичень, глядя под ноги, пошел рядом с ним.        Сказал:        – Глава Нэ разрешил все ловко и по справедливости. И не принимает ничьей стороны в нынешнем споре.        – Пусть поговорят, – ответил Нэ Минцзюэ, – учителя тоже не обрывают, ты заметил? Так и происходит учение: один до чего-то додумывается, другой его переубеждает, и оба должны выдумать, как уговорить другого и чем доказать.        – У нас не так, – сказал Лань Сичень. Подумал: задача учителя – передать знания древности, а не ждать, пока ученики догадаются до них сами. Дядя, конечно, тоже устраивает иногда, чтобы мы спорили друг с другом, а сам не вступает, но он в это время просто отдыхает, а то можно и осипнуть. Лань Сичень говорил себе запомнить эту уловку, вдруг когда-нибудь придется. Бывало, он как отличник зачитывал правила новым ученикам, это большая честь, но голос под конец дня сдавался.        Нэ Минцзюэ качнулся вдруг, будто оступился, прижался рукою к руке. Лань Сичень выпрямился, повернул к нему голову.        Отвел глаза. Подумал: я так желал показать себя отлично на этой ночной охоте, и на любой другой сам бы даже себя похвалил, сложная музыкальная техника, сокровище нашей школы, и все сделано по правилам, наставление, потом успокоение, безошибочно и изящно. Но все сложнее. Нэ Минцзюэ вызвал меня на учебный поединок, ловил меня по крышам, зазвал на волшебную гору и везде давал показать себя. А я ему в этот раз – нет. Хорошо ли?        Что он обо мне подумает? Опять – что выскочка? И по соседству со мною и соучастию – все Гусу Лань? Вон, до сих пор не могут успокоиться, хотя голоса не враждебные, по тону похоже просто на разговор в дороге, припоминают любопытные случаи с мертвецами…        Я так хочу, чтобы получилось хорошо, и поэтому волнуюсь. Самому себе признаться немного стыдно, но необходимо, потому что, если ищешь владеть собою, нужно себя познать.        – Я бывал на совместных ночных охотах с учениками других школ, – сказал Лань Сичень, – но никогда не возглавлял при этом Гусу Лань. Может быть, я поторопился вступить в битву и невежливо вытеснил из нее достойных Нэ. В следующий раз мы, безусловно, дождемся команды главы Нэ, – он поклонился в сторону Нэ Минцзюэ, – под чьим мы сегодня началом, и я ни на минуту этого не забывал.        – Пусть шевелятся, – сказал Нэ Минцзюэ. – Все им на блюдце… нет уж! За добычу тоже нужно побороться, и это тоже надо уметь, не обижая при этом союзника. Вот как вы. Пусть перенимают! Случай учит лучше, чем наставление, его сказали, оно побыло в голове и забылось. А тут поймут на деле, что бывают заклинатели и быстрее, и нечего зевать.        Лань Сичень понемногу выдохнул. Подумал: он по-дружески добр и вежлив со мною. Можно ли рассудить, что у нас все хорошо?        Покосился на Нэ Минцзюэ. У него по лицу бежали солнечные пятна. Лань Сичень снова вздохнул и подумал: красавцы Нэ. Один со мною, другой ждет нас в Нечистой юдоли, расстроенный разлукою, но немного утешенный запасом засахаренных грушевых ломтиков.        – Я весьма жду посмотреть, как глава Нэ и его подопечные справляются с подобными напастями.        – Посмотришь, посмотришь, теперь-то я уж не буду зевать!        И засмеялся.        Стоило ли волноваться, подумал Лань Сичень.        Но если я в самом деле не нанес ему и его товарищам обиды, и если я в самом деле так хорошо прошел испытание на горе, как он показал, то что же удерживает его?.. Что мне сделать еще, подумал Лань Сичень. Я не знаю. Нэ Минцзюэ выглядит человеком, у которого было много любовных приключений, и он ловко и без лишнего стеснения возьмется за дело. Как, с какой стороны мне показать себя еще? Он видел мои босые ступни, и это было совершенно бесстыдно, подумал Лань Сичень, заметил, что кусает губу и сказал себе так не делать. Неужели его отвратила подобная развязность? А ведь я совсем не таков! Но если я начну убеждать его в этом словами, то не прозвучат ли они пустыми, ведь дела сказали по-другому, и он уже видел все, что не должен был бы…        Лань Сичень втянул носом зеленый воздух. Позади слышались разговоры вполголоса. Слышно, что веселые. Недовольный ученик Нэ, кажется, остыл. Так про них и говорят: отходчивые.        Лань Сичень вновь покосился на Нэ Минцзюэ. Нэ Минцзюэ глядел вперед.        Уже у подножия холма, когда тропинка взяла кверху, воздух сгустила недобрая энергия. Ученики Нэ повыхватывали дао, ученики Гусу Лань положили руки на струны. Лань Сичень вынул Лебин из-за пояса, но не стал брать ко рту. Продвигались осторожным шагом, прекратили все разговоры. В кронах поднялся ветер.        Самый лес вздрогнул вместе с учениками обоих школ, когда Нэ Минцзюэ, достигнув просвета на вершине холма, воздел дао Басю и крикнул во всю мощь голоса:        – Души людей! Мы пришли вас успокоить! Духи леса! Питайтесь не людской плотью, а энергией природы, как это и заведено, и положенными жертвами! Не вынуждайте людей отдавать то, чего они отдать не могут! С этой минуты вы перестанете требовать тела, и не станете мстить селениям, которые раньше вам потакали, а теперь не станут! Вас почитали и будут, но Цинхэ Нэ не потерпят нахальства! Мы – защитники этой земли и этого леса, людей в этом лесу! Мы не обидим вас, если вы сейчас пойдете на мировую.        Ученики Цинхэ Нэ неразборчиво выкрикнули тоже, воздели дао. Ах, подумал Лань Сичень. Поглядел на товарищей, и по товарищам тоже было понятно, что – ах.        А ветер в кронах усилился, голос Нэ Минцзюэ прокатился с холма вниз, как оползень, и задрожали стволы, и гул родился у подножия холма и полез вверх, входил в подошвы сапог и давил на уши.        – Щит, – сказал Лань Сичень и принялся нетрепливо, чтобы движение его заметили и успели присоединиться, совершать нужные жесты. Ученики Гусу Лань тут же сгрудились вокруг него и воздели пальцы к лицу, и синхронно очертили ими вокруг. Вспыхнули письмена в воздухе, над макушками родилось сияние и пролилось вниз, как дождь, и гул стих. Лань Сичень сказал: – Дадим уважаемым хозяевам возможность начать самим. Мы подхватим, если будет нужно.        Ученики Гусу Лань так же синхронно кивнули.        А ученики Цинхэ Нэ тем временем собрались на вершине вокруг своего главы и ощетинились дао. Кто-то выкрикнул: здесь! Рубанул, оставив в воздухе красную полосу, и дао тут же метнулись в ту сторону, и что-то в опустившейся темноте взвыло и защелкало. Щит дрогнул, Лань Сичень сказал спокойным голосом: внимательнее, и сам добавил энергии, и ученики поступили так же.        В щит ударилась ветка, вонзилась в него, скорчилась на свету, в темноте взвизгнуло и высоко завопило, и снова ударило, и снова завизжало. Лань Сичень сказал: щит шире. Закрыл глаза, разжег дыханием белое пламя в животе вокруг ядра, и белый свет стал наступать на темноту.        А на вершине холма вспыхивали то и дело алые огни, на темноте оставались длинные раны, падали и катились по холму вниз отрубленные ветки, а другие тянулись к ученикам Цинхэ Нэ, и снова падали, потому что дао разили точно и быстро, и ни один вражеский удар еще не пришелся по живой плоти. Здесь бы мелодию сдерживания, подумал Лань Сичень, приковать их к месту, а потом – мелодию очищения, чтобы отделить души неуспокоенных мертвых от лесных духов, а лесных духов призвать к порядку один раз и второй, а на третий, если будут упорствовать, развеять… Как поступят ученики Нэ, как прикажет им глава?        Не боюсь ли я теперь прийти на помощь только потому, что хочу соблюсти правила вежливой охоты, и не подвергаю ли я тем самым хозяев лишней опасности? Вступить сейчас? Снова быть выскочкой? Хорошо же, когда выступаешь на охоту с другой, не такой дружественной школой, тогда можешь свободнее уступить ей честь сражаться, а на подмогу броситься, только когда позовут. Хорошо же не вздрагивать внутри каждый раз, как особенно ловкая ветвь подбирается близко, замирает, как змея, на миг и разит в стоящих плечом к плечу.        Нэ Минцзюэ что-то крикнул, было слышно даже сквозь щит. Ученики перестроились, подозвали свои дао, и вдруг они закружились быстро, со свистом, перестало быть видно каждый отдельный, они слились в серо-красный круг.        – Барьер мечей, – шепнул ученик Гусу Лань рядом с Лань Сиченем.        Легендарная техника, непроницаемая преграда, которая в древних текстах окружала волшебный камень, первоначальное ядро, начало любой техники и источник любой силы, который держит вместе энергии всех элементов. Древние мудрецы спрятали его в брюхо далекой горы и окружили барьером мечей, и никто и никогда не мог потревожить реликвию. До сих пор не может, иначе мы бы это точно заметили: все сущее бы сложилось само в себя, весьма горячо нагрелось и сплавилось бы в безобразный ком.        Такие техники требуют многого. Лань Сичень сказал:        – Каждый первый, считая от меня, играет укрепляющую мелодию. Каждый второй продолжает держать щит.        Взял Лебин ко рту и заиграл, и тут же завторили ему гуцини. Щит побледнел и от очередного удара окутанной в темную энергию ветви дрогнул. Лань Сичень расставил ноги шире, но не сдвинулся с места. Мелодия вторглась в вихрь снаружи, осветила искрами хаос битвы, пролилась на учеников Нэ сверху. Барьер взвыл с новой силой, ветви ломались об него и летели в стороны, сгустки тьмы разлетались от одного яростного касания. Нэ Минцзюэ что-то снова крикнул, и круг барьера расправился, расширился, охватывал теперь чуть не весь холм и почти задевал щит Гусу Лань. Лань Сичень, играя, отступил назад, нашел пяткой свободное от обрубленных и еще шевелящихся ветвей место. Гусу Лань двинулись по тропе вниз, барьер ширился вслед за ними, пропуская через себя и очищая, кажется, самый воздух. Об щит колотили обрубки – то ли ветки, то ли руки с узловатыми пальцами, метались и бились поддавшиеся обиде души. Один ученик оступился, другой поймал его. Вихрь дао обнимал теперь весь холм и мерцал и алым, и голубым, энергия мелодии проникала в заклятье Нэ и разила духов тоже.        А потом все вдруг стихло. Только свистел взрезаемый дао воздух.        Нэ Минцзюэ скомандовал, и они остановились в одно мгновение, зависли в воздухе, рыскали остриями какое-то время, но вокруг было чисто и тихо, только кружились в воздухе изрезанные листы. Дао крутнулись и вернулись в руки ко владельцам. Лань Сичень опустил Лебин и сказал рассеять щит.        Один из учеников Нэ, второй, что бился за красавицу Бянь Лу, опустился на землю. Тяжко дышал. И остальные тяжко дышали. Лань Сичень подошел. Огляделся. Обрубленные ветви все еще корчились на земле, под ярким теперь солнцем, но энергия лесных духов удалялась. Лань Сичень поглядел в ту сторону. Дух удалялся рядом с прожженной просекой. И вон с другой стороны деревья обожжены тоже… свирепствует. Почему он тогда не атаковал нас огнем?        Либо тут живет кто-то еще.        Об этом потом, сказал себе Лань Сичень. Глубоко вдохнул и выдохнул. Нэ Минцзюэ стоял прямо. Они переглянулись. Лань Сичень подошел поближе.        – Я не чувствую больше энергии обиды. Барьер мечей сделал свое дело. Что за редкая и драгоценная возможность наблюдать подобную технику!        – Дух леса ретировался, – сказал Нэ Минцзюэ и поглядел туда, где Лань Сичень заметил исчезающий след. Прищурился. – Сдался пока. Ну что ж, присмиреет, на какое-то время запомнит урок. Все они таковы, наглеют, пока не нарвутся на того, кто даст отпор. Теперь можно прислать сюда местных, пусть разберут и похоронят мертвых как положено. Если остались еще кости.        Он посмотрел под ноги. Лань Сичень шагнул назад и посмотрел тоже. В траве было не видно. В деревне говорили, что носят тела в основном на этот холм как подношение. Теперь будут носить хлеб, пицзю и связанных, живых еще кур. Выберут дерево, куда повязывать цветные ленты, с лесными духами многие так делают.        – Нужно сказать поставить здесь алтарь, – сказал Нэ Минцзюэ. Он все глядел туда, куда шмыгнул лесной хозяин. Либо на паленую просеку. Сказал громче: – Не будем топтаться здесь много, по костям. Спустимся, отдохнем там. Потом назад. Никто не ранен?        – Нет, глава! – раздалось вразнобой, но бодро.        Кто сидел, а кто стоял, серые и белые ханьфу вперемежку.        Нэ Минцзюэ положил ладонь Лань Сиченю на плечо. Сказал громко:        – Отличная подмога от Гусу Лань! Вот как техники непохожих школ могут друг друга дополнить. Гости снова показали, что они умеют, но и мы совсем не промах!        Ученики Цинхэ Нэ согласно ухнули.        – Барьер мечей – техника грозной мощи, – сказал Лань Сичень, – и все прочие техники Цинхэ Нэ. Воистину, вечно можно наблюдать, как Нэ и их дао друг к другу чутки и исполняют приемы удивительной силы и точности.        Ученики обеих школ стали пихать друг друга в плечи и бока, то ли подначивая, то ли хваля. Лань Сичень спрятал Лебин за пояс, дал рукавам наползти на подрагивающие пальцы. Подумал: если бы тут был только я, только мы, Гусу Лань, разобраться вышло бы совсем не так быстро. Молодой господин Нэ выбрал нам испытание точно по силам.        Нэ Минцзюэ поторопил подопечных встать и сойти с холма, а сам, проводив, поднялся назад, и Лань Сичень недолго думая за ним. Разрешил себе дышать шумнее. Нэ Минцзюэ тоже, скрывшись от глаз остальных, утер ладонью лоб и над верхней губой.        Обхватил Лань Сиченя за пояс и притянул к себе. Лань Сичень ахнул и прильнул с силою, не рассчитав, и оба качнулись. Лань Сичень стал устойчивее. Выставил губы, но Нэ Минцзюэ не спешил их целовать. Поднял дао, указал вперед, сказал:        – Смотри. Видишь?        Лань Сичень повернул голову и посмотрел. Тут и там деревья обожжены, снова будто просека.        – В Цинхэ говорили, что цзоуюя видели бегущим к тутошним лесам, – сказал Нэ Минцзюэ. – Вот его след, его ни с чем не спутать. Приходил поживиться теми, кто приходил поживиться телами. А теперь, потеряв кормушку, куда пойдет? Тут мало деревень, ни на какую он не вылетел, а там, куда он теперь подастся, может, будет и много, на какую-то да выбежит. Пожжет поля и дома…        – Всегда мечтал победить цзоуюя, – сказал Лань Сичень. Быстро добавил: – Ради покоя в мирных землях. Не всякий даже заклинатель сладит с этим зверем, нельзя перепоручать это тем, кто столкнется с ним случайно.        Нэ Минцзюэ кивнул.        Все держал Лань Сиченя за пояс. Лань Сичень устроил плечо у теплого его тела, и они стояли и глядели на подпаленный лес.        Сейчас он скажет, что пора возвращаться, а цзоуюй – потом. Общими силами. Мы все устали, нужно заботиться о подопечных в первую очередь.        Я быстро восстановлюсь, подумал Лань Сичень, даже в дороге. Кто знает, куда убежит чудовище, пока мы до Нечистой Юдоли и обратно. Возьмем ли мы его след.        Если бы только мы, я бы ни на кого не оглядывался, и я был бы я, а не целый Гусу Лань. И намного проще было бы соревноваться за добычу – вдвоем.        Это даже было бы не соревнование, а игра. Хотя дело и серьезное. Но с другом все – игра. Все – приятное занятие.        Но, конечно, не время. Сейчас он это скажет.        – Упустим сейчас – потом не выследим и не догоним, – сказал Нэ Минцзюэ. Отпустил Лань Сиченя и даже отстранил. Заглянул в лицо.        – Да, – сказал Лань Сичень, а в пальцы вернулась сила, новая кровь покалывала кончики. – Наш долг как заклинателей и как старших здесь и самых, что таить, умелых – взять на себя самую тяжкую и опасную работу.        – Кто, кроме нас?        – Никто. Мы своими силами защитим местных жителей.        – А может, и каких-нибудь дальних, кто еще не ждет беды!        Нам бы попало от дяди за такое, подумал Лань Сичень. Отправлялись за одним – погнались за другим, куда более опасным.        Дяди здесь нет.        Нэ Минцзюэ глядел ему в лицо, а потом поцеловал быстро и спустился с холма. Объявил своим.        Лань Сичень потрогал губы и спустился тоже, и объявил ученикам Гусу Лань, чтобы возвращались, а по пути рассказали в деревне, что было и что получилось, и что теперь следует им делать. Если кто больной – дайте рекомендации по лечению. Сейчас уже должно было стать легче.        Нэ Минцзюэ не упомянул цзоуюя, сказал только, что обнаружил еще один след и будет преследовать. Подмоги не нужно, если будет опасно, вернемся сами.        На том вскочили на клинки и взвились над лесом. Серые и белые ханьфу канули вниз и остались там, словно белое и серое шитье на зеленом гобелене.        Все хорошо, не стоило переживать, думал Лань Сичень, прикрывая глаза ладонью от встречного ветра. Нэ Минцзюэ стоял на просторном дао Бася твердо, мог бы даже сесть. Красавец Нэ. Теперь мне снова можно так думать, ведь я – не Гусу Лань целиком, а Лань Сичень, и моим собственным мыслям снова есть место. Не так страшна была сама охота, как следить за каждым своим шагом, и ошибиться, не успев за собою уследить. Хотя все и обошлось. Лань Сичень расслабил плечи. Рукава и полы ханьфу хлопали позади.        Мне очень требуется наш одинокий поход, думал Лань Сичень, поглядывая на спутника. Лес пролетал внизу, они следовали, ни разу не потеряв, паленым следам. Либо молодой господин Нэ почувствовал мою нужду, либо нуждался и сам. Небольшое и удалое приключение. Вдвоем.        Лань Сичень улыбнулся.        Небо вспыхнуло огнем и раскололось, и Нэ Минцзюэ полетел круто вниз, а дао Бася, кувыркаясь – в сторону. Внизу затрещали стволы, Лань Сичень прянул на Шоюэ в сторону, пропустил огненный хлыст мимо себя и воздел было руку сложить заклятье, но вдруг Шоюэ выбило из-под ног, сапог обвило, как кнутом и, чуть не выдернув ступню из сустава, дернуло вниз, небо прыгнуло, закрутившись, прочь, а пахнувший дымом лес – навстречу.