Ода страданий людских.

      Когда Дамблдор отыскал и привёл Тома в Хогвартс, мальчик держался отстранено от ровесников, но тянулся к авторитетным преподавателям. Скромный мальчик в глазах учителей превращался в прилежного ученика, который сразу зарекомендовал себя как будущий великий волшебник. Видя ошибку или просчёт в своих делах, он учился действовать тоньше, осторожно прощупывая почву человеческих характеров, разбирая людей на детали, заучивая их больные места и слабые точки. Удивительно, что к третьему курсу мальчик в совершенстве овладел легилименцией, оттачивая мастерство на детях, а дальше и на профессорах.       Вещи для маленького Тома рассматривались с позиции «зачем?» и «выгодно ли мне?». Поэтому манипуляции, отсутствие внутренних ограничений и замена мира эмоций логикой, превратили Тома в отличного чтеца людей по поведению, мимике и речи. Не стесняясь давить на больные места, Реддл приобрёл репутацию холодного и безжалостного человека, за поступками которого скрывалась личная выгода. Не обязательно выполнять всё своими руками. Достаточно обладать мозгом и волей, а остальное могут сделать за тебя.       Именно так в жизни юноши появились Эйвери, Нотт, Лестрейндж и Мальсибер. Их он заметил, ещё когда Слизнорт позвал всех в Клуб Слизней. Исключительность ума, таланты, возможности и связи этих юных ни о чём не подозревающих детей привлекли Тома. На их чувства и мнения ему в частности было всё равно, не было ни одной ситуации, когда он действительно интересовался их мнением. Вот только к Мальсиберу у него была своего рода странная привязанность, которую он никак не мог признать, считая это не более, чем слабостью или сбоем в протекании процессов мозга. Но только с ним он советовался, только перед ним он раскрывал все карты сразу и доверял ему важные поручения. Дружбой это не считал ни один из них. Скорее это некий суррогат дружеской привязанности, построенный на желании держать кого-то слишком близко, чтобы удобнее манипулировать.       Все знают, что есть литература дозволенная и запрещённая, есть травы в сводном доступе и те, что изъяты из свободного оборота. Жажда запрещённой деятельности влекли его, как маяк корабль, пробирающийся через бурю. Поэтому все задания для команды сводились к воровству компонентов для очередной прихоти. На шестом курсе они часто обчищали Министерство под видом обычных сыновей, пришедших навестить отца или по поручению. Каждый раз Том заготавливал для них новые «поводы» к визиту, а утром «Ежедневный пророк» пестрил о ничего не помнящих сотрудниках Министерства и ещё одной проделке неизвестных воров.       Однажды, весной шестого курса в излюбленном магазине «Горбин и Бэркес», Том узнал о книге, некогда принадлежавшей Салазару Слизерину, которая пропала с прилавка, но внедрившись в сознание продавца, увидел, что Министерство держит её в своей запрещённой библиотеке. —Пойду я, а Лестрейндж с Мальсибер будут стеречь вход. – Том рассматривал и без того известную карту Министерства. —Хочу лишь предупредить, что после прошлого раза они усилили охрану. Лично мой отец два раза на дню обходит почти всё здание, – встревожено уточнил Лестрейндж. —Если ты боишься гнева папочки, то советую остаться тут или научиться использовать Обливиэйт. – сворачивая карту, гневно произнёс Реддл. —Как-никак он мой отец, Том, и я не смогу стереть ему память без угрызения совести. —Это уже твои проблемы. Я нацелен на результат. – Том нервно начал постукивать палочкой, ибо не хотел брать сегодня кого-то другого. Он рассчитал, что именно Лестрейндж принесёт пользу.       После ужина все трое во главе с высокой бледной и статной фигурой двигались к Министерству. У Мальсибера была ещё одна выгодная способность, известная только ребятам и никому больше, даже семья не ведала какие тайны скрывает их сын. Он был не зарегистрированным анимагом. Превращаться в енота он научился в стенах школы и теперь первый отпирал дверные замки.       Все трое занялись своим делом: Том двигался привычным путём к библиотеке; Мальсибер шёл за ним, чтобы в случае опасности прикрыть его спину; а Лестрейндж завершал цепочку. Разработанный ими путь пролегал через служебные помещения и подземные коридоры. Они всегда двигались бесшумно, не передвигаясь по обычным лестницам.       Библиотека защищалась множеством защитных чар и снабжалась сильной охраной. Том знал, как проникнуть мимо охраны и нейтрализовать защиту. И вот перед глазами излюбленные стеклянные полки пестрящие изобилием книг, отбираемых у владельцев силами отряда мракоборцев. Политика Министра запрещала хранить дома книги с определённым содержанием и атрибутику для тёмных ритуалов, поэтому многие сдавали их в магазины, а дальше приходили мракоборцы. Том не понимал этого. Любое знание есть сила, даже если тёмное. Мир не может быть абсолютно светлым, всегда присутствует угроза порядку и покою, поэтому стоит знать с чем, возможно, придётся столкнуться. Сейчас мир стоит на пороге войны за права «избранных» магов, Грин-де-Вальд провозглашает идеи абсолютной чистоты крови, и борется он за своим идею далеко не «белой» магией. Так почему же никто не учит детей противостоять ему и не говорит в открытую о наступающей опасности? Ах, да, точно, все надеются, что Альбус Дамблдор спасёт их. У Тома было неоднозначное отношение к этому профессору. Ему не нравилось, что тот будто считывает его и разговаривает как со своим подчинённым, да и не было в профессор того ума, который должен быть у спасителя магической Британии.       Двигаясь между стеллажам «запрещёнки», юноша приглядывал то, зачем вернётся в следующий раз. Книга Слизерина не была сильно спрятана или охраняема. Следовало только правильно поискать: знать номера секций, ряд и книга уже лежит в рука нового, почти законного владельца. Все артефакты Министерство прятало в своеобразные коробочки с ярлыками, отсортированных по цвету: зелёная – самая низкая степень вреда, синяя – уже опаснее и наконец чёрная – самая опасная. И как же сейчас приятно было Тому, держать прямо у своего сердца чёрную коробочку с содержим, которое по праву наследования принадлежит ему.       Главная дверь резко открылась. Тяжёлые шаги охраны. «Конечно, усиленная охрана», – подумал про себя Том и бесшумно, еле касаясь пола, двигался в сторону своего секретного хода. Но вот незадача, откуда Тому было знать, что Министерство начало использовать злобных собак-мутантов, которые чувствовали на много километров, обладали ядовитой слюной и были свирепее любого пса.       По узкому служебному коридору бежал Том, мерзкое лохматое животное на худых и длинных ногах с огромными жёлтыми глазами, разбрызгивало свои слюни и царапало когтями пол. Сейчас меньше всего хотелось трогать эту тварь; миссия выполнена на половину, осталось забрать Лестрейнджа с Мальсибером и выбраться незамеченными. —Бросайте волшебную палочку и сдавайтесь! – послышался голос мужчины в служебной форме, который явно устал бежать. —Всё равно вам не убежать, – продолжал более молодой голос.       Том остановился, бросил волшебную палочку на пол и развернулся лицом к двум охранникам. —Молодец, парень, медленно подойди ближе. Без глупостей.       Однако, юноша лишь присел рядом с ужасной псиной и смотрел ей прямо в глаза. В следующее мгновение ужасающая тварь набросилась на лицо одного из охранников, разрывая кожу когтями. Другой более молодой начал сыпать проклятиями, но ни одно не выбило Тома, ученика шестого курса из выбранного ритма. —А ты молодец, решил взять меня, а не спасать напарника от мучительной смерти, – отбиваясь от заклинаний, говорил Том, чувствуя, что противник уступает ему в навыках.       Охранник обездвижил псину, но было поздно. Человек лежал в луже крови, его лицо более походило на кровавую мешанину, а тело сковывали последние судороги. —Забавно, как быстро действует яд убогой твари, которую вы завели, якобы для защиты, – Том смотрел сверху вниз на кровавую картину, – однако, забыли, что она может пойти против вас.       Живой охранник поднял палочку в воздух, зашевелил губами, но не успех довести заветную руну. —Сектумсемпра! – и тело бездыханно, как фарфоровая статуэтка, рухнуло на пол, трескаясь кровавыми кусочками.       За спиной Тома стояли два испуганных до бледноты лица, подростка, подбежавших как раз к заключительному акту. Картина жестокой расправы отпечаталась надолго в памяти помощников Реддла, сами того не понимая, они стали свидетелями двойного убийства, а в собственных глазах и вовсе убийцами. Заговорить о происшествии никто из них не смел, но оба точно знали, что для Тома нет ничего святого, человек со своей жизнью не более, чем вещь, мебель, которую смело можно пустить в утилизацию. Достижение выгоды! И только это было в его голове.       Это стало первым серьёзным убийством Тома. До этого страдали только птицы, кошки, приютские крысы, и всё во имя какой-то цели. Испытания заклинаний, не преподаваемых в школе, часто обладали не тем эффектом, который должен быть, поэтому долго и упорно практикуясь, мальчик не жалел ни одну божью тварь, пролетавшую над ним или бегающую в высокой траве. Единственное животное, к которому он не мог так безжалостно коснуться, оставалась змея. Для многих змеи гадкие, ползающие твари, пугающие своим видом и мерзким шипением, но Том слышал в этом шипении слова, рождающие предложения. Помимо этого он мог отвечать им и удивлялся, как язык, который он никогда не учил лился, из уст при виде змей. Сомнений о родстве с Салазаром Слизерином не осталось, оба змееусты, оба имеют недюжинный ум.       На третем курсе Реддл уже мог вмешаться в сознание профессора так, что тот и не догадывался. Хотя возможно тут была самая обычная игра, которую часто можно вести для получения желаемого. Слизнорт от природы оказался человеком тщеславным, поэтому втереться в доверие посредством подхалимства не стоило труда. Так появилось разрешение на посещение Запретной секции в библиотеке, разговоры с профессором о тёмной магии и весьма сомнительная информация о крестражах, выведанная у того же самого профессора. Люди были марионетками в руках талантливого кукловода-беса.

***

      Дамблдор сидел в кабинете за столом, проверяя работы учеников. От Лаина Макдугалла не было вестей кроме одной сухой записки «Чувство, что их род, как возник на одном её отце, так на нем и закончился. Поиски продолжаю, но не хочу обнадёживать тебя, Альбус. Думаю, ты не забыл Элиота, сейчас бумажные дела мисс Лейнж лежат на нём»       «Ох, этот вредитель Элиот! И сюда успел проникнуть, но не будут же в Министерстве слушать о моей личной неприязни к этому человеку, но всё-таки мне не хочется, чтобы дела Элладоры были на нём», – думал профессор, вспоминая образ низкого, несуразного министерского работничка.       Причина такого отношения крылась в коварстве и лживости Элиота, который учился с Дамблдором на одном факультете, но младше на курс. Будучи старостой, Альбусу часто приходилось краснеть за этого студента, ведь ложь доходила до противного. Часто сам Элиот в ней путался и создавал крайне дурацкие ситуации, из которых Дамблдор вынужден был его спасать.       Расстроившись неудачными поисками, профессор стал дальше проверять работы, но уже с особым пристрастием, дабы заглушить мысли. Без стука на пороге кабинета появился Диппет чем-то сильно огорчённый. —Директор, на Вас нет лица, что-то серьёзное? – засуетившись, Дамблдор налил воды. —Альбус, я не хочу ходить вокруг да около, поэтому скажу как есть. Ты знал и видел, что Олливандер был болен и становился плох. – тут Диппет сделал паузу, чтобы взглянуть в лицо Дамблдора, которое становилось всё мрачнее. – Сегодня утром его не стало. Он ушёл тихо и спокойно, лёжа в постели. Я знаю, как ты привязан к старику, поэтому приношу свои соболезнования.       Минута молчания и вода, налитая Диппету, пригодилась для профессора, который никак не ожидал такой новости. От нехватки кислорода он расстегнул ворот рубашки резким движением. —Его сын знает? – единственное, что смог произнести Альбус после долгого молчания. —В обед мы послали сову, ждём ответа, - директор положил руку на плечо скорбящего. - мы похороним его правильно, даже если не успеет приехать сын. Не стоит за это переживать, а лучше возьми длинные выходные, я правда знаю, что для тебя он был сравним с отцом. —Благодарю Вас за соболезнование и такое предложение, но мне кажется, что лучше уйти в работу. —Нет, студенты хотят видеть жизнерадостного профессора ЗОТИ, а сейчас ты должен побыть с горем наедине. Недельный выходной будет только к лицу, – заключил директор и удалился прочь. Для него самого эта новость стала неожиданной. Мысли Альбуса Дамблдора. Господин Олливандер никогда ни с кем не делился своей болью, он нёс это в себе и даже когда почувствовал, что совсем плох, не стал беспокоить и предпочёл умереть в одиночестве. Единственное утешение, что смерть была спокойной. Пусть его душа покоится с миром. Недели мне хватит, чтобы похоронить великого создателя волшебных палочек, недели мне хватит, чтобы оправиться от потери и привести мысли в порядок. Он так и не успел мне рассказать о результатах своего поиска, но не мне винить его, в природу жизни не вмешаться и рано или поздно она возьмёт своё. Сейчас главное, чтобы его сын получил сову и как можно скорее оказался у остывшей постели старика. Какой кошмар. Этот день не преподнёс мне ни одной радости.       Дамблдор и правда перестал появляться на занятиях и выходить из кабинета. Только когда студенты отправлялись на ужин, он покидал Хогвартс и отправлялся к дому покойного Олливандера. В первые три дня прошли похороны. Часть преподавательского состава, пару старых знакомых и сын, стояли под хмурым небом октября, провожая дорогого им человека. Олливандер младший какое-то время никак не мог пересилить себя и зайти в мастерскую отца, в которой каждая мелочь была пропитана теплом рук мастера. Конечно, потерять отца это всегда очень больно, и не имеет значения, сколько тебе лет, это всегда необъятная боль, разъедающая сердце, поэтому Дамблдор был рядом со скорбящим. В некотором смысле для профессора Олливандер был отцом, сопровождающим его и открывающим истины, и сейчас Альбус чувствовал свой долг перед почти братом.       В день похорон лавка была закрыта, и только два, словно призрака, человека сидели в ней тихо, будто боялись кого-то спугнуть. Не выдерживая давящей на виски тишины, Дамблдор начал разговор: —Гаррик, – обращаясь по имени, начал Дамблдор, – считаю, что надо навести порядок. Это отвлечёт мысли и поможет справиться, а то неизвестно сколько мы сможем так просидеть без дела. —Ты как обычно прав, но я не могу, понимаешь? Сложно заходить туда, где трудился человек, которого ты не видел больше пяти лет, сложно переступить этот порог. Я даже не знал, что он болен! – Гаррик метался по комнате, как раненное в самое сердце животное. —Никто не знал, что он страдал. Не кори себя за это, – крутя в руке незаконченную палочку Олливандера, успокаивал Альбус. —Когда умирала мама, я дал слово, что буду с отцом, когда свет его жизни начнёт гаснуть. Получается я не сдержал обещание и стал не больше, чем эгоистом. —Твой отец наимудрейший человек и он знал, что если прервать твоё путешествие, то ты не сможешь творить волшебные палочки способные восхищать. Для него было важнее осознавать, что он дал тебе всё: возможности, призвание и свою любовь.       Гаррик отвернулся и тихо, почти незаметно смахнул слезу со щеки, встал посреди комнаты и сказал: —Мой отец – Джервейс Олливандер, и он бы не одобрил, что мы сидим скуля, как щенки, – ободряюще начал Гаррик, – За работу. Уборки много, но если ты останешься… —Я рядом. Он был и мне очень близок.       Так началось кипение. Зажёгся весь свет, отпугивая тоску и добавляя живой тон к уборке. Бруски древесины сортировались в удобном порядке для нового мастера, некоторые сердцевины уходили прямо в мусорное ведро из-за своей ненадобности, бумаги разделялись ровными стопками по годам, а личные записи, фотографии, мелочи отправлялись в особую корзину «отец», которую Гаррик хотел держать в комнате ближе к себе.       Листая дневник отца, Олливандер обратил внимание на последнюю запись. —Альбус, думаю ты знаешь, что папа имел обыкновение записывать краткие сведения или мысли, – Гаррик продолжал листать страницы, – думаю, он хотел показать тебе это. – Дамблдор взял дневник. Для Альбуса! Ансельм Лестрейндж: жасмин, перо феникса, 1194 год. Лидия Лестрейндж: жасмин, перо не установлено, 1217 год. Кассандра Гринграсс: жасмин, перо феникса, 1692 год.       Сестёр у палочки мало. В основном это вторые палочки, приобретённые после смены характера (к примеру). Интересно, что Кассандра была связана с Лестрейнджами. Поднять родовые книги. Посмотреть на Элладору.       Больше ничего не было на этой странице понятного уму Дамблдор, только схема палочек, которые явно объединяла фамилия Лестрейнджей. Долгожданная зацепка, которая может подарить новый исход дела. Переписав эту страницу дневника, Альбус решил вернуться в замок, чтобы заняться анализом.

***

      Свободное окно вместо урока ЗОТИ радовало добрую половину студентов, которые либо дольше отлёживались в постелях, либо посвящали это время прогулкам и отдыху.       Элладору беспокоило, что с профессором что-то случилось, и поэтому после учебного для она наметила поход в его кабинет. После происшествия с Реддлом ей всё сильнее хотелось жить в подземелье со всеми, чтобы не было страха столкнуться с ним у двери в душ или получить новый синяк. «Да, боль и правда укрепляет эффект, теперь я ненавижу тебя, Реддл, ещё больше. Куча запретов, не подкрепленных никакой логикой», – думала Элла, когда разглядывала багрово-фиолетовый кровоподтёк на правой руке. Осознание насилия, как физического, так и морального, не вписывалось в представление об этом юноше. Всегда сдержанный, холодный, лицемерный эгоист без единой эмоции в лице, решает помочь бедняжке в библиотеке и кажется уже не злодеем, а идейным вдохновителем, но другая сторона его души горячая и жестокая, способная только на создание хаоса. Но ведь так у всех. Каждый обладает двумя, а порой и сразу несколькими сторонами души. Люди – многогранные создания, постоянно пытающиеся совместить в себе несовместимое или выбрать из этого набора что-то определённое. Кто-то учится жить с собой, а для кого-то проще бежать. И для Эллы оставалось загадкой, какую тактику выбрал Реддл. Мириться? Бежать? По себе она знала, что легче быть бегуньей. Да, конечно рано или поздно «ты» настоящая начинаешь наступать себе на пятки, но это не повод принять всё как есть. Бежать. Бежать. Бежать! Так думала загнанная в угол собственными оправданиями молодая душа.       Дни она отныне проводила в гостиной факультета и лишь к ночи, когда Реддл уже прикрывал дверь, возвращалась. Но сейчас вместо компанейской беседы Элла пошла по коридору в кабинет Дамблдора. Он был маленьким, даже скорее крохотным, но профессор не жаловался, а просто работал, и сейчас в свой недельный отпуск Элла застала его ум кипящим за работой. —Добрый день, профессор, если я не к месту, то зайду в другой день, – стоя на пороге и не решаясь войти, сказала Элла.       Дамблдор поднял на неё взгляд, усталый и слегка больной. В лице будто произошли изменения вовсе не красившие его. Сейчас его былая самоуверенность пропала и оставила пустоту, для Эллы это стало тревожным звоночком о состоянии профессора. —Рад видеть Вас, моя дорогая, – натянув улыбку, отвечал Дамблдор, – присаживайся, если угодно. Что-то стряслось? —В кабинете не пахнет лимонными дольками, – как бы не к месту заметила девушка, – поэтому мне кажется, что случилось что-то у вас. Да и вид у вас просто … – небольшая заминка, – ужасный. —Спасибо, моя дорогая, – тут профессор действительно издал живой и искренний смешок, –давно я не слышал подобных комментариев.       Наступила тишина, девушка хотела, чтобы он ответил на заданные вопросы, поэтому смотрела так пристально, что профессор не выдержал и рассказал про смерть господина Олливандера, с которым имел честь быть очень близким. По его глазам уже было понятно, что ушёл прекрасный человек, а после слов стало ясно, что Олливандер был уникальным. —Мне жаль. – Элла встала со стула и пошла к окну, чтобы незаметно смахнуть слезинку. – Я знаю, что это за чувство сидит в Вас сейчас, и вижу, что Вы не даёте ему волю, а только копите. Думаю не мне, семнадцатилетней девушке, объяснять, что Вы поступаете неправильно. Когда хотите поддаться грусти, – не стоит этого бояться. Боль должна выйти из вас, а Вы её топите в работе, от которой Вас освободили. Я делала так же и не могу сказать, что не довольна этим решением.       Дамблдор смотрел на неё сейчас с большей скорбью, чем она на него. В момент они поменялись местами и студент тут он, а профессор – хрупкая, маленькая девочка, преподающая ему урок жизни. —Элла, ты сильна духом, прям как говорил Олливандер.       В голове Дамблдор сейчас по-новой закрутилась страница из дневника, исписанная фамилией Лестрейндж. Как бы Диппет не уверял, что разговор о родных может стоить Элладоре нервных клеток, Дамблдор решил выжать из неё сейчас максимум, ведь до разгадки, по его мнению, осталось чуть-чуть. —Не осталось ли у тебя бабушек или дедушек? Ты могла отправить к ним. – задавать такие вопросы словно ходить по тонкому льду, не знаешь когда треснет, но профессора это не останавливало, ему надо знать. —Моя мама осталась сиротой, прям как я, забавно даже, но она была младше, а отец до конца своих родителей не оставлял, с нами жили пока их время не пришло. – спокойно отвечала девушка. – Дядей и тётей у меня нет, поэтому я, выходит, настолько одинока, что похожа на героиню грустного романа. —Да… сочувствую. Мисс Лейнж, а вы уверены, что в роду не было волшебников? – тон профессора стал холоднее. —Допрос с пристрастием? Даже если и так, то мне нечего от Вас скрывать профессор, полагаю, что если бы я знала о магии, то не пугалась бы всех вещей, случившихся со мной, – нервно и резко чеканила Элла, чувствуя, что её в чем-то обвиняют. —Прошу простить, что давлю. Сам не свой последнее время, и дело встало в своего рода тупик. – Дамблдор встал из-за стола, чтобы подойти ближе. —Ещё раз приношу Вам свои соболезнования, профессор, но сейчас меня ждёт Реддл, – соврала Элла, дабы быстрее выйти из кабинета. Ей не нравится тон, в котором он с ней говорил, резкие перемены в голосе или лице, заставляли уже не сочувствовать этому человеку, а скорее относится с осторожность. «Он что-то недоговаривает», – заключила Элла. —Реддл помогает в учёбе? – голос опять сменился, но уже стал как-то по-отцовски мягок. —Да, мы иногда разбираем программу, – второй раз соврала, но она чувствовала, что Дамблдор явно не одобрит те знания, которые Реддл вкладывал в её голову, – а что, думаете, он плохо справится? —Нет, Элла, не думаю, что плохо. Том достаточно интересный и знает много, даже то, что мы не проходим из-за постановления Министерства, – профессор стал внимательно вглядываться её в лицо, – будь осторожна. —С ним скучнее, чем с маггловскими учителями. Поэтому не думаю, что он поведает мне что-то запрещённое, – по её лицу сейчас невозможно вычислить ложь, так просто ей удалось скрыть такой обман, что кажется сам Том Реддл позавидовал бы. – Я зайду к Вам завтра, профессор, если Вы будете не заняты, ЗОТИ Вы объясняете лучше, – решив съехать на лёгком подхалимстве, Элла покинула кабинет.       Главное, чтобы Дамблдор никогда не узнал, что Элла может составить такой яд, о котором ни один студент не слышал за семь курсов. Профессор остался в своём кабинете разбитый от неудавшегося расследования, но больше его настораживает Том и Элладора, а точнее его влечение к тёмным искусствам.