Ода страданий людских.

      В октябре сырость воздуха проникает в самые лёгкие, напитывая тело осенним воздухом. Шум веток, скидывающих листву, помогает сосредоточить мысли на чём-то вечном. Вот так, сидя на траве у Тёмного озера, человек мыслено воспаряет над бренным миром, как птица, и несётся в свои неведомые дали.       Всегда было известно, ради чего Элла пропускает ужин. Никто её не трогал, но чувствовали, что определённо случилось то, чем девушка не могла или не хотела делиться. Даже Лестрейндж, мало любивший Элладору, начал беспокоится о её состоянии, которое не выдавало в ней здорового человека. Вид в целом был ещё худее, чем в первые дни её прибывания тут: вялая походка, отсутствие аппетита и полное нежелание учиться. Пожалуй, только глаза остались прежними, те же два синих кристалла грозно смотрели из-под нависших бровей. —Вы заметили, что который день Эллы нет на завтраке? – вопрошающе смотря, спросил Лестрейндж. —И, кстати, на ужин она ходит всё реже, только если попить. – Эйвери решил подхватить тему, но очень осторожно. – Медисон, ты к ней ближе всех, что могло произойти?       Не сказать, что для всех ребят маленькая и странная мисс Лейнж была очень важна, но когда из поля зрения испаряется личность, ставившая на место аж самого Тома Реддла, то становится интересно: куда делся тот былой азарт. —Честно, я не знаю, – расстроено начала девушка, – она тиха и не выходит на контакт. Зову в библиотеку – получаю отказ; зову прогуляться вдвоём – получаю отказ. Когда сидим в гостиной, она занимает самые тихие и незаметные места. Не понимаю, что происходит с ней в последние время, – взгляд Элмерс оценочно скользнул по Реддлу, который вовсе не слушал о чём беседуют вокруг него. – Том? —Элмерс, если ты думаешь, что я каждый вечер сижу с ней у камина за чашечкой чая и рассуждаю о жизни, то ты глубоко заблуждаешься, – взгляд Реддла в этот момент стал грубым, а вилка, находившиеся в его руках, упала на тарелку, так что Элмерс виновато опустила голову. —Мне казалось, что ты читаешь людей и… – наступила пауза, – вмешиваешься в сознание, поэтому мог бы что-то видеть или просто чувствовать. —Том, она даже не сдаёт в срок работы, что позорно для факультета. – Нотт решил надавить на Реддла именно учёбой, которую Элла действительно отложила. —Раз вы переживаете за лицо нашего факультета – то я поговорю с ней, – кончая трапезу, Том встал из-за стола и не поблагодарив никого за завтрак, молча ушёл.

***

Мысли Эллы. Порой мне хочется отдаться власти неба и видеть красоту в простом движенье птичьих крыл.       Забавно, что в голове иногда рифмуются строчки. Правда, если бы я только могла найти дело, которое приносило бы радость и свободу, то не думая – отдала бы этому жизнь. Однако, ничего не выходит из того, что я бы хотела. Всю эту жизнь мне хотелось быть хорошей для мамы, правильной для папы, любящей для братьев и полезной для общества, но что осталось лично мне? Лично для меня, а не кого-то другого. Сейчас больше нет тех, для кого моя жизнь имела долю смысла, и я, честно, не знаю, куда приду и чем закончу.       Круглыми сутками мысли не выходили из головы, крутясь бесконечным колесом. Думала ли раньше любимица семьи о предназначении и о чём-то большем, чем место учителя истории в деревенской школе? Нет, она не думала, что жизнь, как талантливый злой фокусник, выкидывает один номер за другим, чтобы не дать заскучать. Когда началась война, – её не отпускало стойкое чувство приближающейся смерти, только не её собственной, а смерти тысячи человек, тысячи крохотных детей, которые остались одни в холодных домах без права на родительскую любовь. События обломали и её жизнь, но не так как у многих. Раньше не было времени думать ни о чём, кроме работы и помощи, все действия выполнялись машинально, на автомате, зато сейчас на холодной земле, под свободным, чистым небом можно пересмотреть всю плёнку жизни. —Выглядишь мёртвой. – Мальсибер решил опуститься рядом с ней после минуты наблюдения за еле дышащей грудью. —Не хочу выглядеть мёртвой, хочу ей стать, – не открывая глаз, хрипло, простуженно ответила Элла. —Глупости, даже пока тебе нравится так лежать – ты на самом деле не желаешь такого, а просто хочешь избавления от груза, но избавиться от него надо трудом. —Прошу, умоляю, перестаньте все лезть и чистить мою голову от каких-то мыслей. – Элла подскочила на ноги. – Вы много на себя берёте; думаете, что знаете, как жизнь устроена, но могу сказать, что ты и твои друзья точно не представляют, что может произойти за один день в мире, который гибнет. —Сядь и успокойся. Каждый всегда убеждён, что ему тяжелее, что на его пути камней больше, но это не так; легко только убеждённым оптимистам. – Мальсибер старался говорить твёрдо, чтобы привести её в чувство. – Мне было шесть, и отец одарил меня первым Круциатусом за глупую выходку перед гостями. —Круциатус? – перебила Элла. —Ах да, вряд ли дома тебя обучили непростительным заклинаниям. Их всего три: Круциатус, Империус и Авада Кедавра. Первое причиняет жуткую боль: тело начинает извиваться от жжения и ощущения разрывающейся плоти, секундная мука, тянущаяся вечность. Империус на мне не применяли, но его эффект мне хорошо знаком; один мой товарищ говорит, что заклятие позволяет полностью подчинить волю другого, но оно сложно в исполнении не каждый может, как и Круциатус; нужно действительно желать человеку такой муки. Последнему нет равных, оно убивает моментально и не имеет контрзаклинания. – Мальсибер рассказал всё, что знал сам, ему приходилось с ними сталкиваться. —Неужели твой отец настолько бессердечен, что способен желать такой боли собственному ребёнку? Это бесчестье. —Понимаешь, это воспитание. Спроси кого угодно и услышишь, что их наказывали не иначе, как Круциатусом в солнечное сплетение. С годами всё реже, но когда ты дурачишься или поступаешь неугодно, то расплата приходит от руки отца быстрее, чем мысль о неправильности совершённого, – юноша кидал мелкие камушки в озеро, чтобы не уходить целиком в больные воспоминания. —А за что было первый раз? – Элла нежно коснулась его горячей руки. —Как я и сказал, мне было шесть. Совсем бесшабашный мальчишка сделал глупое, шутливое замечание в стишке толстой и вульгарной даме, сидевшей верхом на кушетке рекамье, стоявшей у нас в гостиной. Посмеялся только я, а вечером у этой самой кушетки отец посмотрел на меня грозно и крикнул своё любимое заклятие. Вот так просто. Для некоторых лучше оставить приятное впечатление в глазах пустоголовых гостей, – сейчас Мальсибер пытался держаться, чтобы волна обиды не утянула его на дно, но последние фразы звучали печальнее плача скрипки, поэтому Элладора прижала свою ладонь к его, позволив их пальцам переплестись. —Один раз меня не пустили домой. Теперь мне кажется, что это не так жестоко, но мне было 15 и я очень сильно поругалась с родными, что меня просто выставили на порог и закрыли перед носом дверь. Был слякотный, зябкий весенний вечер. Поначалу я ходила у дома, ожидая, что они сжалятся, но нет, поэтому побрела в церковь и спала на жуткой деревянной скамье, – сейчас Элла не пыталась его приободрить, сейчас она точно поняла, что жизнь несправедлива ко всем. —Церковь? Это вроде место где магглы молятся. Помню на маггловедение рассказывали. —Именно. Люди приходят молиться и находить утешение, когда кажется, что земля уходит из-под ног. В ту ночь и я поверила в Бога. Было страшно, но подошла женщина и сказала, чтобы я чаще обращала взор к небу с молитвами и разговорами. Это правда приносит покой. —Подожди, так ты получается из семьи магглов? Тогда кто тебя всему учил? – В голове сейчас крутились её слова, которые теперь не имели логического обоснования. —Мальсибер, – Элла отпустила его руку, чувствуя раздражение, что попала в капкан собственной лжи, – я и правда грязнокровка, как вы любите говорить. Меня никогда не учили магии, и жила я совершенно обычной жизнью. Обычная школа, простая семья, потом обычная война с танками и пулемётами, о которых ты слышал на маггловедении. Мои родители и оба брата погибли в кошмарной несправедливости, от рук политических группировок, которые просто навязывают свою волю друг другу, используя при этом обычных людей, чьи головы никогда не занимали вопросы превосходства одних над другими. —Но как ты оказалась тут? —Дамблдор и Диппет. Двое этих замечательных людей помогли мне оказаться тут и освоить кое-какие заклинания. Поэтому я сижу отмалчиваюсь, а отвечаю только на маггловедении, – она решила всё так же скрывать истинную причину её прибывания тут. —Лейнж, ты ещё интереснее, чем кажешься. Ты не просила, но я обещаю, что ни одна живая душа не узнает о тебе то, что знаю сейчас я.       «Кроме Тома», – подумал про себя Мальсибер; ведь он сказал «живая душа», а была ли такая у чёрствого Реддла?       В сгущающемся тумане у озера сидели две фигуры, щебечущие уже не о трудном детстве или тяготах войны и бедности, а о захватывающих вещах из другого мира. Элладора опустила голову на плечо друга, стараясь как можно более подробно отвечать на его вопросы.

***

Морфин Моракс (дядя).       Короткая запись на одной странице дневника, а сколько бессонных ночей прошло, глядя на каменный потолок. Он сбился со счёта, но когда ответ так близок – нельзя сдавать назад даже на шаг.       Необходимо только выкроить день-два для встречи и закончить дела, разорвать нить с прошлым, ради матери, ради себя. Том уважал женщину, которую не знал. Что бы она не сделала в первую очередь – она оставалась матерью, которая просто не смогла бы бороться в одиночку с трудностями жизни, поэтому и приняла решение оставить его в приюте, где тепло и не бывает голодно. Почему он оставил её? Почему он посмел так отнестись к женщине, которая носила его ребёнка? Почему он не нашёл его раз жив? Вопросы. Вопросы. Но ни одного ответа, только желание взглянуть на тех людей, для которых жизнь маленького мальчика оказалась в одной цене с жизнью помойной крысы. Мысли Тома. На выходные Диппет отпустил меня в приют Вула. Дурак поверил, что хочу навестить миссис Коул и миссис Суинби. Два дня: это даже много для намеченных мною дел, но в приют я точно обязан зайти. Они должны запомнить, что я там остался.       Дверь гостиной открылась и чьи-то ноги опять споткнулись о сумку, лежавшую у входа. Не выходя из комнаты, Реддл понял, что по гостиной сейчас выхаживает немного неуклюжая маленькая Элла, желавшая пройти в ванну как можно тише. —Чтобы тебя не заметили, советую: убирать сумку с прохода или запомнить, что ты кидаешь её там, – величавая фигура без пиджака и галстука появилась из комнаты и выглядела расслабленнее обычного. – Так ещё и после отбоя, мисс Лейнж, чувствую, мне придётся применить меры.       От этих слов она невольно попятилась назад, а синяк на руке начал наливаться новой болью. Воспоминания о том вечере вызывали у неё ощущение тревоги и подкатывающую к горлу тошноту. То мерзкое, грубое касание, слова о наказании и боли снова всплыли в памяти, заставляя чувствовать страх от человека, который, кажется, может переступить через любую мораль, через любое общественное ограничение. —Стой там где стоишь, Реддл. – Элла осторожно доставала палочку из кармана пальто.       Заметив это, Реддл удивился, что вызвало в ней желание обороняться, но язык её тела рассказал всё чем ведал. Она дотронулась до места с синяком, и тут он понял. Потерянный и удивлённый взгляд Тома гулял по ней, желая вычислить её дальнейшие действия, но она просто стояла с палочкой наготове. —Остался синяк? – Реддл начал спускаться с лестницы медленно и осторожно, показывая как бы невзначай обе руки. «Пусть видит, что я безоружен». —Даже если так, то разве это не урок? – уже не пятясь испугано назад, а с дразнящим взглядом спросила Элла. —Урок, но не хотел, чтобы ты вдруг от страха устроила тут дуэль. Сейчас ты понимаешь, что твоё поведение было не лучшим, и ты не предупредила меня. Приди я чуть позже – ты бы жалела о вечере ещё сильнее. Думаю, не маленькая и понимаешь, что от тебя хотел тот паршивец, а может и не только он. —Благородный рыцарь вступился за честь дамы, – плюхнувшись на диван, наигранно произнесла произнесла девушка. – Рядом был Мальсибер. —Это не благородство. Мне не нужны лишние проблемы. Куда легче предотвратить ужасные вещи, чем потом разгребать последствия от маленьких детей, которые почувствовали себя взрослыми. – Том встал у камина, дабы лучше видеть её лицо. – Ты должна появляться на завтраках и ужинах. Обеда мало.       Удивление. Оба поняли, что Реддл проявил что-то нечто заботы и не знал: как исправить то, что сказал. —Читаешь то, что я тебе дал? – Том сменил тему и сел на диван. —Да, иногда беру с собой на озеро. Сегодня, например, узнала о непростительных заклятиях. Мальсибер объяснил, что это, но думаю показывать их «непростительно». —Простительно всё, что ты считаешь правильным и нужным. Поэтому как-нибудь я тебе покажу их, – приятное чувство захватило юношу, он чуял интерес в ней. – После выходных, думаю, покажу тебя Слизнорту. Я ему говорил, что ты хорошо освоила практику ядов и необходимо бы сварить несколько. —Мы снова разговариваем, мистер Реддл. Очень неожиданно, мне казалось, что теперь Вы будете срывать на мне весь гнев. —Пока слишком слабый противник, поэтому пощажу, – наступила пауза, оба сидели: думали над этими словами. Элле хотелось быстрее окунуться в мир другой магии, а Реддлу она была необходима, как трофей. Теперь он точно знал, что её сознание не откроется так просто, но её можно обучить под себя. – Можешь называть меня Том, – он встал с дивана и остановился напротив неё, запустив руки в карманы брюк. —Я Элла, – она тоже поднялась и протянула ему руку как при обычном знакомстве. Секунда – и его холодная рука, пожимала не менее холодную ладонь девушки. Если она чуть двинется вперёд, то коснётся носом его груди. Они смотрели друг другу в глаза и не было того дикого взгляда или бушующего моря в её синих глазах, стояли новые и совершенно незнакомые люди, встретившиеся впервые в гостиной у камина. – Приятно познакомиться, Том.

***

      Глаза ночью так и не закрылись. Том просидел на полу в полной тишине, прислонившись головой к бортику кровати. В одной руке он держал палочку, а другой рукой плотно прижал к груди цепочку и просидел так до самого утра. Казалось, в голове за это время не прокрутилось ни одной мысли. Только тишина и пустота. Все дни раздумий, скреплённые мигренями и тревогами разбились ночную тишь, и перестали существовать, даже пространство вокруг него сузилось до минимума.       Первые утренние часы прошли, словно Реддл потерял былую собранность. Застегнуть пуговицы на свежей рубашке стало непостижимыми трудом, а чистку ботинок он вовсе отложил. Сейчас стоя, оперевшись на этот же борт кровати, что и ночью он не мог вообразить: как дальше сложатся крупицы его судьбы. Он всего-то ребёнок и страх, сомнения естественны, когда ты идёшь встречаться с людьми, которых жаждал все эти годы. Но его организм отторгал подобные чувства, как нечто инородное и чуждое, отчего на душе становилось тягостнее с каждым ударом сердца. —Ты в Хогсмид? – на диване сидела заспанная Элла с лицом невинного ангела, который ни разу не запятнал белого оперения.       Том продолжал идти вперёд лишь с небольшой сумкой на плече. —Том?! – она встала босыми ногами на каменный пол и сделала шаг к нему. Она чувствовала, что что-то не так. —Два дня меня на будет. Диппет поставлен в курс дела и лично дал разрешения, Мальсибер тоже в курсе, но остальным знать не стоит, ясно? – не дожидавшись ответа, он продолжал, – пока меня нет: дочитай, что я тебе дал и ходи ко всем трапезам. На тебя сейчас смотреть больно, – его глаза пробежались по детскому телу девушки, стоявшей перед ним в простой хлопковой пижаме. —Ясно, – сухой ответ и больше ничего.       Улица. Длинная, мрачная кишка лондонской мощёной дороги упирается в чугунные ворота, за которыми стоит как неприкаянное квадрантное, серое здание приюта. Самый обычный аккуратно выстриженный двор с несколькими скамейками и пару цветочных клумб. Простая входная дверь делила мир на нужное и то, от чего можно было отказаться. Этим оказались самые обычные дети. Тут не было ни одного ребёнка, у которого просто не стало родных. Сюда к воротом приносили малюток в тонких одеялах; сюда родители приводили детей, когда понимали, что сами не смогут прокормить. И Том знал, видел их всех, похожих друг на друга бедняг с болезненными лицами и пустыми глазами. Однако, миссис Коул, державшая приют, никогда не позволяла себе воровать деньги у бедных сирот, и деньги выделяемые попечителями были направлены правильно. Свежая сытная еда, одежда и обувь для каждого ребёнка, чистота и уход за здоровьем каждого, раз в год выезд на природу, и всё равно Том не любил это место всеобщей жалости. —Том, как я рада, что в такое время ты посетил нас, – он стоял на пороге с корзиной свежих фруктов и конфет, которые принёс, чтобы лучше пользоваться расположением старых воспитательниц. —Это вам и малышне, – Том протянул корзину в крепкие руки миссис Суинби. – Я хотел бы остаться на выходные тут, что-то мне подсказывает, что я тут в последний раз, – решив воспользоваться жалостью для пущего эффекта. —Конечно, никто не будет против. Тебя ждёт новый мир, и все знают, что ты вряд ли захочешь вспоминать об этом месте, – тут пожилая женщина права, он никогда в жизни больше не переступит больше этот порог. —Сейчас хочу пройтись по Лондону и посмотреть, что с ним сделали авианалёты. —Ох, Том, когда в сентябре 1939 всех детей начали эвакуировать – мы не стали исключением. Все были в Шотландии и пережидали это время там с большим грузом на сердце, но моя старшая дочь работала в Лондоне и с ужасом писала о событиях тут. Сильные бомбёжки были в сороковом, а в сорок первом последний мощный авианалёт, последствия которого ты на улицах найдёшь. Знаешь, сколько людей осталось без работы из-за пожаров и капитальных разрушений? Представить страшно. Мы добровольно осенью сорок второго вернулись сюда. Всё переживали, что тебя как-то задело, но ты письмо отправил, поэтому успокоились и знали, что ты приедешь ещё, – миссис Суинби – единственный человек, который был привязан к Тому и любил его. У мальчика всегда были самые вкусные шоколадные орешки в новогоднем подарке и самые отутюженные воротники рубашек. Ей хотелось усыновить мальчишку, но профессор Дамблдор настоятельно порекомендовал не делать ничего в подобном духе. Наверное, это главная причина, из-за которой Том ненавидит профессора. —Мне не представляется, что вы пережили, но я бы приехал сюда, даже если бы приют изничтожили фашистские руки. – Том смотрел на эту маленькую женщину так нежно, что она не сумела сдержать слезу. – Приду и займу комнату, которую вы мне отведёте. —Вечером отведёшь деток к вечерне в церковь Святой Этельдреды? Её немного реконструировали, но думаю, ты и не заметишь. —Конечно, я и сам хотел сходить.       За ним закрылась тяжёлая дверь родного приюта, и сейчас он меньше всего хотел ходить по восстанавливающемуся Лондону. Морфин Мракс. Цель.

***

      Старая хибара у деревни Литтл-Хэнглтон. Воющий ветер и моросящий дождь. Не самый лучший день чтобы знакомиться с дядей, но он ждал именно этого дня, именно этой минуты. Скрипучая дверь, заколоченные окна и страшный смрад в помещении, где некогда воспитывалась его мать. Неряшливое, безобразное тело абсолютно равнодушно лежало на диване в куче многолетней грязи. На столе стояли бутылки из-под выпивки, они же были и под столом, и у лестницы. Неужели человек способен настолько низко пасть, что смешал свою чистую кровь, доставшуюся от знаменитых предков, с обычным скотских поведением магглов.       Реддл нарочно начал бить бутылки одну за другой. —Какого чёрта? – рычал родственник, вид которого был настолько ужасен, что не вязался с образом, который Том родил у себя в голове. – Реддл? Что тебе тут надо? – тот потянулся за волшебной палочкой. —Реддл, всё верно, но не старший, – на змеином языке заговорил юноша. – Я Том Марволо Реддл, а Вы – позор рода.       Глаза Морфина сейчас были круглы от удивления как никогда. Его сестра не только вышла за маггла замуж, но и родила выродка столь сильно похожего на Реддла-старшего. —Полукровному червяку досталась возможность говорить на змеином языке. Очень несправедливо со стороны судьбы. – Морфин сел на стул и начал покручивать на пальце кольцо с Воскрешающим камнем. —Отвратительной личности вроде тебя достались столь превосходные гены, чтобы ты пустил их на воровство и пьянки, да ещё и кольцо. Очень несправедливо со стороны судьбы. – Том посмотрел вокруг в надежде, что хоть куда-то сможет присесть. – И не тебе говорить о справедливости, ты оставил сестру, а это куда хуже, чем быть «полукровным червяком». —Она предательница и тупица от рождения. Сама довела себя до погибели – выйдя замуж за маггла с холма. Он правильно сделал, что бросил её.       От этих слов сердце Реддла начало колотиться в бешеном ритме, в ушах шумела кровь, а кулаки сами сжимались. «Мой отец оставил беременную женщину одну в большом городе, чтобы умереть!» – в голове Тома всё встало на места. Изначально он хотел убить дядю и сделать крестраж именно с этого убийства, но сейчас стало понятно, что смерти на самом деле заслуживает отец. —Ты знаком с моим отцом? – Том чувствовал, что балансирует между холодным разговором и убийством этого подлеца. —Понятное дело, что да. Вон там на холме большое поместье. – Мракс указывал грязным пальцем в заколоченное окно. – Он вечно обшивался у наших окон. Весь такой богатый, красивый и статный, как ты. Получилась точная копия, а сестрица у меня ничего не умела, даже детей делать.       После этих слов Реддл обезумел и решился задушить Морфина голыми руками. Он посмел оскорбить мать! Но вместо жестокой расправы Реддл крикнул: —Остолбеней! – и Морфин скатился на пол. В голове юного Реддла возник новый план, который он мог привести в действие очень просто. Поэтому, сняв кольцо с пальца негодяя, он вышел из хижины прочь, держа курс в сторону поместья Реддлов. Мысли Тома. Я так заблуждался, думая что во всех несчастьях виноват дед или дядя, однако, главное зло всё время отсиживалось в собственном поместье. Чистое зло. Ещё немного и он узнает: какого это оставлять детей. Сейчас я иду мстить за всех детей, которых отцы оставили одних, за всех женщин брошенных мужьями и за тебя мама. И за себя!       Том поднимался и знал, что может умереть на этом самом месте рядом с бездыханным отцом. От такой перспективы становилось ещё сквернее, и поэтому в голове он собирал все слова Слизнорта о создании крестража. Его душа, его жизнь станут другими.

***

      Стук. Сердца или дверного молотка? Капля. Пота или дождя? Он не знал, просто решил поступать, как планировал. Дверь открылась, и на пороге стояла горничная с белом переднике. —Здравствуйте, у меня поручение для мистера Реддла, – не дожидаясь вопроса от неё, он начал импровизировать. —Прошу, проходите за мной, мистер Реддл сейчас не занят, – горничная повела его вверх по лестнице. На стене висели портреты его родственников, о которых он ничего не знал и больше никогда не узнает. – Подождите, я Вас позову.       Том не стал отвечать этой женщине; он боялся сейчас встретиться не столько с отцом, сколько с его нынешней женой или ребёнком, который растёт в этом доме в кругу самых, но когда горничная позвала Тома, то он увидел, что в комнате сидела пожилая дама, очень взрослый мужчина и сам отец. —Добрый день, подумал в поручении нет ничего такого, что я бы мог скрыть от родителей, – весело заметил мужчина, в котором Том сразу бы признал отца. Те же тёмные вьющиеся волосы спускались на лоб, те же глаза, рот, нос. – Кто Вы? Представьтесь, пожалуйста. —В поручении и правда нет ничего ужасающего, – начал Том абсолютно спокойным голосом, который получался у него лучше всего. – Меня, по счастливой случайности, зовут – Том Марволо Реддл. – сейчас он видел их испуганные лица, а главное лицо отца, который даже не ожидал, что ребёнок выживет. – Да-да, и знаете, как интересно получается, сейчас я стою в собственном доме, смотрю на бабушку с дедушкой, которые почему-то не плачут от восторга. —Выметайся! – старик встал и указал на дверь. —Как же невоспитанно, – Реддл расстроено покачал головой, – Смотрю, и сына воспитали таким же. Только не думаю, что Вы бы оставили свою беременную жену умирать в нищете. Хотя откуда мне знать, что Вы не гуляли на стороне и не наделали деток, чтобы их бросить, – сейчас Том ехидно покосился в сторону Мэри Реддл, приходившейся ему бабушкой. —Возмутительное поведение. Твоя мамаша опоила моего сына, и он увлёкся ей. Меропа была колдуньей и поделом ей, – вскипела старушка. – Да, может ты и сам один из них. Всё семейство Мраксов странное.       Но Том не желал отвечать ей. В руках он крутил обычную семейную фотографию, взятую с камина. Недолго думая, Том швырнул её в камин и развернулся в сторону своего отражения, только с лицом чуть изъезженного морщинами. —Зачем и почему? Ответишь – я уйду, больше никогда не появлюсь на пороге этого ужасного дома. —Я не любил её, понимаешь. До сих пор думаю, как ей удалось женить меня на себя, – начал Реддл-старший, вжавшись в кресло. – Мне не нужен был ребёнок от женщины, которую я даже никогда не смог бы полюбить. Я сбежал из Лондона сюда, желая забыть обо всём как можно скорее. Мне, честно, было всё равно, как она справится, но я вижу, что у неё получилось, – сейчас мужчина хотел сгладить все острые углы, но не обманывая при этом юношу.       Наступила пауза, долгая, как вечность, и мучительная, как боль в лёгких, человека который умирает от туберкулёза. Том в голове прокручивал слова отца, цепляясь за каждую букву, стучавшую в набатом в ушах. —Знаете, в чём-то вы оказались правы сегодня. – Том, наконец разрушил тишину. – Моя великая мать-колдунья, и вам бы занять какая, – сейчас юноша обходил за их спинами, отчего у присутствующих начали подниматься нервы. – И я тоже колдун. Тут, бабуля, ты тоже не прогадала, – он сказал это прямо над её ухом, – может у тебя есть дар прорицания? Хотя нет, это абсурд.       Три вспышки зелёного света полетели друг за другом. На лицах трёх магглов навсегда застыла маска ужаса. Том остановился у ещё тёплого трупа отца и без малейшего сомнения начал создавать свой первый крестраж. Расколов душу убийством на части, Реддл особым тёмным заклинанием вынул осколок своей души и поместил в заранее заготовленный предмет – кольцо Мраксов. Теперь часть его расколотой души будет сохранена до тех пор, пока целым будет предмет. Он будет жить столько, сколько пожелает; будет творить историю своими руками и теперь ни время, ни смерть не имеют над ним власти. Сейчас по среди комнаты стоял юный, талантливый волшебник, чья душа была расколота на кусочки ещё задолго до создания крестража.       Морфин Мракс был осуждён второй раз за убийство трёх магглов, на одного из которых совершил нападение в далёком 1925 году. Он сам честно сознался в совершённом преступлении и следствие постановило, что трое были убиты непростительным заклятием из собственной палочки волшебника. И у Тома в этом не последняя роль. Оглушив родственника, он выкрал у него волшебную палочку, из которой летели судьбоносные вспышки зелёного света, и вложил ложные воспоминания в голову Морфина. Так юноша отомстил всем за свою мать. В этот день все получили заслуженного наказание.

***

      Том, как и обещал, прибыл в приют Вула вовремя, чтобы отвести в церковь к вечерне стройный ряд скромных ребят, облачённых в серые курточки. Когда-то и он ходил в таком ряду. Церковь Святой Этельдреды была для Тома уголком покоя и вечных мечтаний, которыми он делился только с витражами, изображавшими святых. Их лица смотрели на него всегда одинаково, что бы он не совершил – с пониманием, а музыка, лившаяся из органных труб, уносила тяжесть, лежавшую на сердце, прочь в сводчатые двери. Но сегодня бывший маленький мальчик не переступил порог, отделявший притвор (пристройка перед входом в храм) от наоса (центральная часть), стены которого украшали латунные кресты. Его дьявольски пугало: увидеть разочарование в витражных, цветных лицах. Поэтому сейчас он стоял, покручивая кольцо на пальце, желая быстрее закончить эту муку.