Monster

***

       — Знаете, я чувствую себя как-то странно, всë-таки осознавать, что в этот раз опаздывает не господин Чхве... Ох... Это правда сложно вынести...        — Ха-ха-ха — недовольно бурчит Сынхён, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть, каким издевательским блеском горят глаза Минджи — Очень смешно — Ëнбэ улыбается сочувственно, но всë-таки говорит — предатель.        — Ну шутка может и не смешная, а вот ситуация вполне себе — за двойное предательство возмущённая Минджи пинает его под столом, раздражённо откидываясь на спинку дивана. Сынхён, конечно, тоже злиться за то, что друг не принял его сторону, но в отличии от девушки решает действовать на опережение.        — Думаю, это сложно назвать шуткой...        — Эй, да вы все издеваетесь что ли?!        Джиëн беззвучно вздыхает и опускает глаза на клавиши. Их глупые ссоры отвлекают его, мешая сосредоточиться на музыке но, возможно, это не так уж и плохо, ведь если совсем честно, то Джиëн боится, что если он всë-таки вспомнит, ему придëтся ещё сильнее скорбеть о потерянном. Это было лишним.        Но ведь и не вспоминать вовсе тоже неправильно. Глупо и бессмысленно было бы бежать от себя, во всяком случае тогда, когда есть более внушительные кандидаты на роль преследователей.        — Сыграешь для меня что-нибудь? — Дара улыбнулась ему неизменно мягко, а Джиëн растерялся невольно. Еë излишне ласковое и осторожное поведение по отношению к нему сбивали с толку. Они казались странными и довольно неестественными.        Джиëн неопределённо пожал плечами не в силах отказать напрямую, и надеясь, что Пак поймëт и уйдëт сама. Но этого не происходит, девушка, видимо, истолковала его жест по своему. Она облокотилась бедром о бок пианино, приготовившись слушать.        — Думаете скоро он придëт?       — Да кто ж его знает, у Дэсона же ветер в голове        — Не будь так строг к нему, хëн       — Правильно! Кому-кому, но не тебе жаловаться!        Там, за столиком у окна во всю билась жизнь а здесь, в углу похожем на ловушку стен, она словно бы остановилась вовсе. От Дары пахло кофе и цветочными духами, Джиëн постарался думать только об этом. Он неуверенно положил пальцы на клавиши, ощущая, как стремительно пустеет голова, но рвëтся сердце... Ощущая внутреннюю дрожь и тошноту подкатывающую к горлу.        — Сыграй мне, Ëн-а — и Джиëн вздрагивает, вскидывая голову вверх, чтобы увидеть... Дару... Всего лишь Дару... Пак хмурит тонкие брови, и невысказанный вопрос повисает в воздухе. Джиëн отвечать не хочет, а потому садится ровнее и закрывает сердце. Отключает память.        И льëтся мелодия. Джиëн закрывает глаза, позволяя пальцам жить своей собственной жизнью. Не анализируя и не контролируя, лишь отдаваясь процессу с каким-то мазохистским удовольствием. И хоть играть не вспоминая оказалось в разы проще, Джиëн никак не мог избавиться от лëгкого, маячившего на периферии мыслей раздражения.        Словно не хватало детальки в пазле.        Пальцы его ощущались чужими и деревянными. Они болели от незначительного напряжения, не всегда попадая по клавишам, но Джиëн упорно поджимает губы. Попробует заново, обязательно попробует. Это не то, что можно просто напросто взять и бросить. От клавиш пахнет теплом матери а теперь ещё и духами... Духами Дары.        Музыка заканчивается и он неловко опускает руки на колени, почти стыдливо отрекаясь от инструмента на время. Неудача тревожит сердце, но ведь не является приговором, верно?        — Это было очень..!        — Ох, онни, онни, ты должна это услышать! — и Дара улыбается неловко, как бы извиняясь. — Чудестно — она уходит к остальным, а Джиëн остаëтся забытой и ненужной тенью. Остаëтся выкинутой на улицу собакой. Она уходит, но Джиëну не больно и даже не обидно, напротив, он чувствует что-то смутно похожее на облегчение.        И снова голоса, снова смех, суматоха. Люди ссорятся шутливо, такие странные, но Джиëн не слушает, он решает попробовать ещё, и после глубокого выдоха кладëт пальцы на клавиши, заставляя своë сознание абстрагироваться от происходящего. Без проблем. Без мыслей.        Но вот призывно хлопает входная дверь, и Джиëн вновь опускает руки. В этой ситуации совсем не нужно быть гением, чтобы понять, кто конкретно сейчас широким и уверенным шагом проходит вглубь помещения, вот только...        — А это ещё что за хмырь? — чуть скучающе растягивая слова спрашивает Сынхён, и Дэсон легко и открыто усмехается ему в ответ.        — Ли Сынхён, к вашим услугам!        А потом к разговору подключается незнакомый голос. Он говорит спокойно со странной смесью насмешки и дружелюбия.        — Но раз уж вакансия Сынхёна в вашей компании занята, можете называть меня Сынри.        Новоприбывшие присоединяются к остальным за столом.        — Так как вы познакомились?        — Это Ëнбэ-хëн — шепчет Дэсон намеренно громким шёпотом, из-за чего из-за стола вновь волнами разносятся смешинки.        — О, это довольно скучная история...        — Ну уж нет уж! Хватит скромничать! Не слушайте его, Сынхён мне буквально жизнь спас — и Дэсон снова смеëтся, заражая окружающих своим хорошим настроением.        — Ты преувеличиваешь        — Во что ты опять ввязался?        — Ничего серьëзного, нуна, честно!        Джиëн вздыхает и закрывает глаза в попытке вновь абстрагироваться от окружения, но воодушевлённые знакомством люди стали ещё более шумными, хотя, казалось, куда уж?        — А там кто? Личный музыкант? Признаться, выглядит роскошно.        — О, нет, это Джиëн, младший брат Сынхёна, эй, бро, иди сюда! — Джиëн хмурится но игнорирует, не желая принимать во всëм этом участия.        — Эй, друг, повернись хотя бы, а то подумаю, что ты не рад мне — новичок подходит к нему, Джиëн вычисляет это по приближающимся шагам, а потому оборачивается прежде, чем чужая рука коснëтся плеча.        — О, а вы не похожи — этот Ли не выглядит ни расстроенным, ни разозлëнным, и Джиëну остаëтся лишь гадать, как у его человека получается притягивать к себе только таких, улыбчивых и терпеливых. Где-то в стороне усмехается Минджи.        — Он похож на того самого чувака, который будет озвучивать очевидные вещи, о которых всё думали, но не решались сказать.        Фразу эту Сынри пропускает мимо ушей, сосредотачивая своë внимание на другом. Джиëн уверен, что вкладывает в своё лицо достаточно, чтобы человек этот понял, насколько ему не рады, но Сынри не прошибаемый, видимо, он лишь улыбается шире.        — Нечего сидеть в одиночестве с такими классными друзьями, Джиëн, ведь даже дружба не вечна

***

       Человек проспал. На часах время ползло к одиннадцати, но Сынхён не выходил из комнаты, Джиëн был не удивлëн, ведь человек часто шатался туда-сюда по ночам. Громко ругался, ронял что-то, и бесконечно долго щëлкал компьютерной мышью, Джиëн его не тревожил, да и будить не собирался. Держать дистанцию оказалось гораздо проще, особенно сейчас, когда отношения их ограничивались работой, подозрениями и пьяными поцелуями.        Джиëн усмехается не весело своим мыслям и переворачивает страницу, довольно бессмысленно, к слову, просто долго рассматривать одни и те же же слова угнетало слишком, а потому Джиëн всë же время от времени перелистывал. Вот только чем дальше продолжалась эта отчаянная попытка, тем сильнее Джиëн убеждался в том, что одному ему не разобраться. А у кого просить помощи? Человек и так считает его странным, а его друзья... Нет уж.        И Джиëн с тихим стоном опускает голову вниз, чтобы упереться лбом в лежащие на полу страницы и вдыхать запах краски. Он лежит так какое-то время, не шевелясь до тех пор, пока человек не выходит из комнаты.        А Сынхён замирает в проëме и тихо матерится от того, что это входит у него в очередную вредную привычку.        — Когда-нибудь, я на тебя наступлю...        Джиëн кидает на него красноречиво хмурый взгляд, и Сынхён поднимает руки в знак примирения. Джиëн хмыкает и возвращается к чтению, а Сынхён зевает, лениво проходя в гостиную.        — Сколько время — не отворачиваясь от журнала, младший показывает руками пять-пять-один, и Сынхён не может сдержать страдальческого стона.        — Блеск... — и чуть подумав, добавляет — Мог и разбудить — предатель!

***

       В последнее время люди стали собираться чаще, Джиëн следит за ними лениво краем глаза, а сам перебирает клавиши. В отличии от иероглифов ноты вспоминаются, хоть и со скрипом. Это немного радует.        — Как продвигаются дела с фотками? — не особо заинтересованно спрашивает Ëнбэ после того, как предыдущая их тема для разговора заходит в тупик. Сынхён задумывается над ответом и думает почти с десяток секунд, его никто не торопит, лишь Сынри вопросительно приподнимает бровь.        — У меня есть идея, но я никак не могу найти места        — Места?       — Да, что-нибудь особое, может поможете в поисках?        — О... Ну уж нет, хëн, я пас — говорит Дэсон, откидываясь спиной на спинку дивана — Я уже с прошлой твоей фотосессией наносился, спину надорвал, теперь только застудить не хватает — Сынхён раздражённо цокает языком, но чем бы возразить не находит, а потому переводит взгляд на остальных. Под его пристальным вниманием девочки переглядываются растерянно, после чего Дара, мягко улыбаясь, кивает.        — Если что-то подходящее на глаза попадëтся.        — Да, Хëрин много времени проводит на улице, так что я спрошу у неё об этом — Сынхён вздыхает.        — Что за фотографии?        — Это типо моделирования галлограм, только сложнее и допотопнее — Сынри растягивает губы в понимающем «о»        — Это когда, чтобы увидеть себя на фоне китайской стены нужно реально ехать в Китай? — Минджи усмехается.        — Типо того        — Как сложно!        — Но как интересно! — спешит вставить в мои пять копеек Ëнбэ, желающий избежать конфликтов — Наш Сынхён увлекается фотографией, это его страсть.        — Типо искусства и всё дела?        — Типо да — вновь перенимает инициативу Ëнбэ, и Сынри хмурится на пару секунд, в задумчивости легонько прикусывая большой палец.        — Решено! — вдруг восклицает он — Я помогу!        И под растерянные взгляды окружающих вскакивает на ноги.        — Когда отправляемся?        Джиëн прикидывает глаза и начинает снова.

***

       Погода выдалась на удивление холодной и ветренной, из-за чего хмурый человек то и дело переминался недовольно с одной ноги на другую. Снег на его шапке переливался ледяным, недружелюбным блеском, но Джиëн про себя сравнивал его с маленькими-маленькими стëклышками.        Сынхён рядом глубоко вздохнул и засунул руки в карманы, из-за чего Джиëн отвлëкся и сбился с мысли.        — Издевательство какое-то! — Сынхён машинально хмурится сильнее, снова меняя ногу, словно цапля. А Джиëн улыбается этому сравнению, откладывая его на отдельную полочку в своей памяти, словно драгоценность. Сынхён, заметив его улыбку, с тишим фырчанием отводит взгляд, но не отворачивается, и, сам себя не понимая, тоже начинает улыбаться. Он прикрывает глаза, внезапно обретя неуловимый уголок внутреннего спокойствия. Словно что-то вдруг заставило его сердце избавится от раздражения и напрастных тревог, а разум остановится на секунду и посмотреть на всё вокруг под другим углом. Небо увидеть бескрайнее, воздух вдохнуть и почувствовать этот кусачий мороз на языке...        — А вот и я! — Сынри виснет у Сынхëна на шее, обнимая абсолютно фамильярно и неоправданно долго, но Чхве лишь скрипит зубами от недовольства и заставляет себя успокоиться. Выдыхает тихо, прикрывает глаза на доли секунд. А Джиëн наблюдает по обыкновению, отмечая то, сколько усилий требуется старшему для того, чтобы держать себя в руках.        — Знай своë место, Мелоч — и Сынхён младший покорно отстраняется, попутно делая полушаг назад и поднимая руки вверх в сдающемся жесте.        — Есть, Босс! — Сынхён закатывает глаза и отпихивает младшего в сторону грубо но недостаточно сильно для того, чтобы сделать больно.        — Показывай уже — А Сынри тянет губы в хитрой усмешке, беззаботно разворачиваясь на пятках в противоположную сторону.        — О! Ты будешь в восторге, Хëн, я тебя уверяю! — И Сынхён не должен быть таким токсичным, точно нет, но всë же не закатить глаза оказывается для него чем то невозможным.        На удивление, они идут в относительной тишине. Сынри насаистывает себе под нос попсовый мотив, то и дело улыбаясь, но не дастаëт насмешками, Джиëн тащится где-то чуть позади, хмуро осматриваясь, запоминая дорогу. Сынхён вздыхает, он чувствует себя запертым между двумя бескомпромиссно раздражающими людьми, и в этом довольно мало приятного. Усталость, пока ещё легкими отголосками мигрени, начинает концентрироваться в висках, и Чхве решает отвлечься.        Время тащится на последнем издыхании, хотя воздух пахнет необычной свежестью и приятно ощущается на вкус. Но Сынхён чувствует себя... Некомфортно. Сынри для него словно жидкий азот, настораживает. Хотя Сынхëна все новые знакомые настораживают, а потому он пытается отчистить разум и перестать быть параноиком. На этом моменте мысли его возвращаются к Джиëну и... Нет. Он не может не быть параноиком.        — Долго ещё? — его раздражëнный голос разносится по пустынной улице на удивление громко, из-за чего птица с ближайшей ветк торопливо даëт дëру. Прекрасно. Теперь Сынхён ещё и виноват. Ему хочется закатить глаза или, абсолютно по-детски, пнуть ногой сугроб, но он держится. Проводив птицу взглядом, Джиëн отворачивается в сторону с таким непрекрытым, осуждением, что Сынхён, не сдержавшись, в голове у себя посылает младшего к чëрту.        И отчего-то ему кажется, что обмен мнениями у них взаимен.        — Если честно, то вы всё больше похожи на любовников, чем на братьев! — голос Сынхëна младшего корëбит своим неприкрытым воодушевлением, и Чхве морщится — У вас столько химии во взглядах, что мне кажется, скоро запылает воздух! Уххх! — Сынри усмехается, а Сынхён от смеси шока и недовольства поджимает губы. В голове его раздаëтся чуть издевательский но такой родной голос Минджи: "он похож на того самого чувака, который будет озвучивать очевидные вещи, о которых все думали, но не решались сказать! "        Только этого не хватало. Сынхён чувствует, как постепенно усиливается головная боль и, глядя на Сынри, Сынхён не уверен в том, что место того стоит. Младший не выглядит погружëнным в настоящую жизнь, скорее тем самым компьютертзированным придурком из столицы, у которого вместо извилин шестерëнки.        Однако, жизнь научила его, что в любой ситуации следует давать человеку шанс, разумеется, за исключением тех, в которых нужно сразу стрелять на поражение.        — Ещё одна глупость, и я тебе врежу, обещаю — Сынри смеëтся, чуть шурясь от бьющего в глаза солнца.        — Даже так?        — Сынхён.        — Извини, хëн, я не хотел разозлить тебя! — и прежде чем Чхве успевает выдохнуть с облегчением — Но всё же, ты зол потому, что я поставил под сомнение твою ориентацию или дело в инцесте? — Сынхён чувствует, что сейчас взорвëтся. Он через силу переключает мысли на начало разговора, чтобы отвлечься и не совершить незапланированное убийство.        — Я задал тебе вопрос!        — Хочешь поговорить об этом?        — Сынхён, мать твою!        — Прости-прости! — Сынри вновь поднимает руки в сдающемся жесте. Вот только Сынхён больше не верит ему, да и не видит, если честно, ни капли раскаяния, лишь привычную хитрую полуулыбку.        — Да, прилично на самом деле — и дождавшись чужого страдальческого стона, припечатывает — Разве во благо искусства на подобные мелочи невозможно закрыть глаза?!        Сынхён не отвечает из-за чего процессия вновь погружается в тишину, чтобы избежать дальнейшего взаимодействия, Сынхён даже чуть замедляет шаг, неосознанно ровняясь с отстранëнным Джиëном. Сынри невозмутимо возвращается к своему глупому мотиву из трëх нот, Джиëн переводит взгляд с Сынри на Сынхëна, останавливается на стершем на пару секунд дольше необходимого и мимолëтно касается предплечья Сынхëна ладонью, как бы подбадривая.        И Сынхён даже анализировать не хочет, почему ему стало легче дышать.        Вокруг тянуться пейзажи полузаброшенной старой части города. Дома прошлого столетия смотрят на них своими брошенными тоскливыми взглядами, заражая Сынхëна своей меланхолией. Ещё лет десять назад здесь жили люди, жизнь кипела, бурлила, шла полным ходом и от этого как-то...        Странно на душе.        Сынхён помнит, как они скрывались здесь с отцом. Как мальчишкой, Сынхён мечтал вернуться домой, уткнуться лицом в диван, на котором когда-то спал дед и расплакаться от усталости. Но вместо этого, они с отцом всё время двигались дальше. Не останавливались надолго на одном месте, всегда были на чеку.        Сынхён помнит, как отец отвлексл его игрой в снежки или поиском шишек. Помнит, как учил различать отпечатки следов на снегу. Размер ноги, скорость передвижения, давность отпечатка...        И чем глубже они продвигались, тем ярче становилмсь воспоминания, оживали, словно воскресаа, собираясь из пепла. Раньше, Сынхён думал, что это пройденеый путь. Он думал, что справился. Он вырос, и они с отцом вернулись домой. Поменяли мебель, развесили новые занавески, начали жить... Сынхён пошëл в школу, узнал о фотографиях, забыл о голоде и холоде.        Но не забыл. Вспомнил, оказывается. Потому что память единственное, что всегда возвращается.        Сынхён мотает головой из стороны в сторону, пытаясь согнать с себя это липкое наваждение. Всего десять лет назад, здесь по улицам бегали дети. Здесь из окон разносилась музыка и фразы из кинофильмов. Всего десять лет, а словно пол жизни.        — И часто ты бродишт по аварийным зонам? — Сынхён усмехается, а Сынри лишь пожимает плечами, совсем не выглядя смущëнным.        — В основном по праздникам, ну и когда очень нужно — Чуть задумавшись — Я искал кое-что здесь неподалёку, а Дэсон рассказывал, что тебе нравится всякое старьё, вот я и решил выслужиться, в конце концов, довольно сложно не заметить твоё недовольство.        Они проходят вдоль зимнего парка, с покрытыми тоненьким слоем льда веточками. Проходят словно целую жизнь, половину старой части города. Через низенький неприметный мост, мимо заброшенного, как и всë здесь, парка развлечений, по безупречно белому, не тронутому чужими подошвами снегу.        — Словно по сказке прошлись, не правда ли? — Сынри подмигивает, обернувшись через плечо, а Сынхён лишь фыркает пренебрежительно, мысленно подписываясь под каждым словом. Где-то неподалёку раздаëтся одинокий лай. Но они идут дальше, всё сильнее отрываясь от нормальной жизни.        Наконец, Сынри останавливается, довольный собой донельзя.        — Ну? — но Сынхён ему не отвечает, слишком завороженный открывшейся картиной.        — Хэй, хëн, ну же, как тебе? М?        — Что...        — О... Это стена. Да, думаю, это совершенно точно стена — Сынхён старший хмурится, но полноценно злится не может.       — Это я вижу — Сынри в ответ лишь пожимает плечами, мол: "Мне то откуда знать? " И это немного приводит Сынхëна в чувства.        На одной из стен полу развалившегося кирпичного здания красуются надписи. Кривые, разрозненные, разного шрифта, размера, цвета, уходящие то вверх, то вниз, но главное, выполнены от руки. Это абсолютно точно почерки людей. Разных. Живых. Дышащих.        И всё они — это крик о помощи. Это просьба о спасении, продублированная на множестве языков. И хотя Сынхён не понимает, что это, не понимает, как это оказалось здесь и для чего предназначалось, он взбудоражен настолько, что покалывает от приятного волнения кончики пальцев.        — Надеюсь, оно того стоило — нараспев произносит Сынри, не скрывая своего самодовольства. Но Сынхён уже не может думать об этом. От снимает с шеи фотоаппарат. Его ремешок застревает на доли секунд из-за воротника пальто, но Сынхён, не обращая внимания, дëргает сильнее. И только сделав свою первую фотографию, наконец, произносит короткое:        — Вполне        Сынхён погружается в поиски идеальных ракурсов, абсолютно забывая о головной боли и вечном раздражении, забывая об отце и ушедшем времени. Его мир одновременно сужается до размеров одного крохотного действия и расширяется до размеров огромной и безгранично прекрасной вселенной.        И больше ему в этот момент не нужно ничего.        Сынри засовывает руки в карманы куртки, переваливаясь с пятки на носок и обратно. Он наблюдает за человеком с насмешкой, явно не разделяя его глубоких чувств. Джиëн щурится, переводя взгляд на Сынхëна. Наблюдает.        — Он очаровательно помешан, не правда ли? — Джиëн не отвечает, вместо этого, он вскидывает голову вверх и прикрывает глаза, наслаждаясь этим абсолютно волшебным ощущением солнечных лучей на своëм лице. И чувствуя на себе нежные прикосновения зимнего солнца, Джиëн думает о том, что Сынхён вошёл в раж. А значит, что никто уже не сможет остаться в стороне.        Как там сказал Сынри: "Очаровательно помешан"? Это правда. И, пожалуй, Джиëн бы хотел гореть чем-нибудь так же сильно. Чтобы без остатка. Чтобы до конца. Чтобы в жизни появилась хоть толика смысла. К тому же... К тому же, когда Сынхён фотографирует, он выглядит таким счастливым...        — Эй, иди сюда, чудище!

***

       Камера его любила. Несмотря на кусачий холод и полное недоумение Сынхëна младшего, Джиëн легко и без вопросов, одним коротким движением, скинул куртку с плеч, не потрудившись даже повесить её на ближайший забор или отдать Ли. Ботинки его тоже небрежно валялись рядом. И в тот короткий миг, когда стопы Джиëна впервые коснулись пушистого снега, Сынхëн ощутил, как по загривку его поползла стая мурашек. Было в этом что-то завораживающее, почти болезненное. Джиëн шëл к стене, и снег хрустел под его ногами.        Но младший не выглядел замëрзшим, лицо его не выражало боли. Подойдя, Джиëн провëл не читаемым взглядом по надписям, а после закинул голову вверх и прикрыл глаза. Лëгкий ветер едва-едва растрепал его волосы, из-за чего чëрная чëлка упала на глаза. И эта безмятежность скользила во всей его фигуре. В каждом плавном, аккуратном движении.        Стоящий чуть позади Сынри фыркнул, разрушая магию момента, он засунул руки поглубже в карманы и как-то чуть дëргано пожал плечами        — Без обид, Хëн, но это выглядит как пытка — Сынхён поджал губы и не ответил. Он признавал что идея... Жестокая, а потому достаточно долго сомневался прежде чем попросить. А потому терять время было непозволительной роскошью. На Джиëне была лëгкая рубашка на несколько размеров больше, и под порывами ветра, она надувалась словно парус. Просто но так прекрасно. Джиëн, и без того болезненно тощий, тонул в ней.        И эта обманчивая хрупкость так хорошо сочеталась с глазами... Что-то опасное таилось в Джиëне, что-то тëмное, что никогда не должно было выбраться на волю. Джиëн, словно почувствовав его смятение, кинул ленивый взгляд через плечо и усмехнулся. Ярко. Дерзко. Пробил грудную клетку словно пулей навылет. Покорность его действий мешалась в сознании с необъяснимой внутренней твëрдостью. И Сынхëну всë сильнее казалось, что мир вокруг схлопнулся до размеров одной единственной позабытой людьми улицы.        — Подбородок приподними... Нет! Ниже, да, стой! Хм.. Чуть правее... — Джиëн закатил глаза, но заглянув внутрь себя, понял, что не чувствует недовольства. Лишь тепло и лëгкое, едва ощутимое раздражение. Ему нравилось, как у Сынхëна горят глаза, как всё в нëм словно замирает, отходит на второй план, и лишь страсть остаëтся. Как из вечно недовольного, ворчливого и рассеянного человека он превращается во что-то большее.        В такие минуты, Джиëну казалось, что Сынхён — море выходящее из берегов. Что его мечта — шторм. И не возможно ни сбежать, ни спрятаться.        То с каким азартом Сынхён выбирал очередной кадр, как, позабыл обо всём, ползал по снегу, сминая его промокшими коленями. То как он смотрел, словно кроме Джиëна не существует больше ничего на свете... И даже если этот взгляд обман, если Джиëн лишь незначительная частичка целого, Джиëну нравилось. Ему правда нравилось, как от взглядов этих пульсировало в груди. Как полыхало пламя внутри, стремясь вырваться на волю...        И даже если снег кусал ноги. Если ветер заставлял ëжится едва заметно, Джиëн не был против. Это было терпимо. Почти нормально. Это было нормально до тех пор, пока он мог видеть солнце. Мог слышать что-то кроме тяжëлых шагов и равнодушных приказов. Это было нормально, пока он мог дышать полной грудью, не боясь получить за это горючий удар током или пару лишних часов в тяжëлых металлических цепях.        И даже если там, в лаборатории, он мечтал не об этом, прямо сейчас ему было просто хо-ро-шо.        Джиëну казалось, что Сынхён меняет в нëм что-то. Планомерно, стремительно. Заражает своей глупой любовью к жизни и этим своим фотографиям. Заражает своим стремлением засиять, оставить свой след в чужой памяти.        А потому Джиëн сам не заметил, как отдался этому без остатка. Отдался Сынхëну и воле его фотоаппарата. Он крутился, вертелся, менял позы, лица, но где-то внутри, чуть глубже чем в сердце, не прекращал пытаться найти ответ. Он всё хотел понять, что же такое Сынхён в свои действия вкладывает, как он завораживает взглядом, колосом. Как кружит чужие головы, как пробирается в души.        Джиëн до дрожи хотел, чтобы когда-нибудь, кто-нибудь заразился и им...        Всего раз.        — Так, обувайся давай, не хватало ещё в гроб тебя загнать — и несмотря на внешнее пренебрежение, Джиëн почувствовал в голосе человека что-то, что охарактеризовал доя себя как неравнодушие. Стало приятно. А ещё Джиëн, абсолютно по-детски и до дрожи сильно захотел, чтобы его похвалили, чтобы им восхитились. Словно воспоминания из далëкого прошлого, на него накатывали эмоции. Нечто подобное он ощущал, когда, чтобы обрадовать маму, впервые сел за пианино...        Он прошёл по снегу гордо, с высоко поднятой головой. И хотя ноги ощутимо онемели и покрылись множеством мелких царапин, Джиëн хотел выглядеть... Смелым? Красивым, может быть?        Пока Джиëн обувался, Сынри поднял его куртку, отряхнул от снега и накинул на плечи. Он подмигнул задорно, но Джиëн лишь нахмурился и отвëл взгляд.        На снегу остаются следы его босых ног. Сынхён думает об этом, пока неторопливо затягивается сигаретой. Джиëн сидит на ближайшем заборе, то и дело болтая ногами и наблюдая за тем, как с ветки на ветку перепрыгивает пушистый снегирь. И с этот момент обряз его, обычно мрачный, трагичный, становится, напротив, лëгким, почти воздушным. Жëки порозовели от мороза, а распахнутая куртка абсолютно не скрывает того, как быстро вздымается его грудь. Он не до конца затянул ботинок на левой ноге, из-за чего тот немного сполз вниз.        И вся эта небрежная искренность показалась Сынхëну крайне привлекательной. И пока Сынхён любуется Джиëном невольно, Сынри довольно громко цокает языком, неосознанно привлекая к себе внимание. Младший зачëсывает чëлку назад пальцами, усмехается самому себе, но глаз с Джиëна не сводит. И было в его взгляде что-то цепкое, настораживающее. Сынхён мотает головой из стороны в сторону и выкидывает сигарету. Минджи часто говорит, что паранойя когда-нибудь доведëт его до ручки.        Беспокойство за кого-то другого ощущается странно, почти инородно, Сынхён обещает себе подумать об этом позже, но уже сейчас понимает, что безбожно врëт. Ну и чëрт с ним.        Джиëн хмопает в ладоши, чтобы привлечь внимание, и этот звук разносится по округе, разрезая тишину заброшенных районов. Новую ветку выбирает себе снегирь, а Сынхён переводит на Джиëна взгляд и невольно выгибает бровь. Он стоит на своих двоих, снова в одной рубашке, спокойный, собранный, неестественно тихий. Сынхён поджимает чуть досадливо губы от переизбытка странных, противоречивых эмоций, но возвращается к работе. В конце концов, это всегда было лучшим способом отвлечься.        Его объектив легко находит расслабленную фигуру модели, залитую одновременно солнцем и блеском снежной пыли. На одно короткое мгновение, Сынхён чувствует себя в Джиëне потерянным, но разум проясняется, и Сынхён закрывает на своë состояние глаза. Сынхён оглядывает Джиëна с ног до головы и хмурится задумчиво, обходит его полукругом, чтобы снять на фоне голых ветвей. Чëрные волосы его личного чудовища ярко контрастируют с белым фоном, становясь не только центром композиции, но и единственной ниточкой жизни. Чем-то живым, настоящим.        По площади разносится очередной щелчок.

***

       Дома Джиëн сидел на ковре и вглядывался с привычной хмуростью в глупых журнал про голограммы. Сынхëн сидел на диване и смотрел на него поверх экрана фотоаппарата. Его сосредоточенность подкупала и отдавалась едва уловимым теплом в сердце. Разбираться с этим отчаянно не хотелось, Сынхëн отвëл взгляд, но это не помогло. Джиëн занимал мысли также отчаянно как и плëнку фотоаппарата.        Сынхëн вздыхает. Он не хочет ничего себе объяснять, правда не хочет, но всё же сползает с дивана, для того чтобы устроиться на полу рядом с Джиëном, так близко, что почти касается его колена своим. Чудище поднимает на него внимательный взгляд, но не отстраняется, не пытается вырваться или сбежать.        Было ли это иллюзией доверия? Было ли первым робким шагом на встречу? Беспечным танцем на тонком льду? Сынхëн не хочет, но всё равно считает это хорошим знаком. Зрачки у Джиëна расширенные и такие чëрные, что и ночи не хватит, чтобы описать. Сынхëн хотел бы понять, о чëм он думает в этот момент, что ищет он в этом глупом журнале? Но Джиëн — не книга, он стена с колючей проволокой наверху.        Джиëн загадка, которая манит и травит.        Джиëн Сынхëну теперь необходим. Наблюдать за ним, ощущать его колючий холод и ласковый жар. Сынхëн чувствует, что сходит с ума, но кофта Сынхëна на Джиëне кажется огромной и мягкой, а бледные пальцы сжимающие журнал, холодными и хрупкими. Сынхëн запечатляет этот момент в сердце и запирает воспоминание внутри. А Джиëн чуть щурится из-за вспышки и лениво перелистывает страницу.

***

       И быть может от этого сидеть с ним на одной кухне и пить чай с подгоревшим печеньем так... Хорошо?        Шепелявило радио. Из него, сквозь чудовищные помехи, по кухне разносились ненавязчивые звуки скрипки. Из распахнутого настежь окна в комнату то и дело залетали колючие снежинки, словно маленькие вредители, они садились на кожу, жалили холодом, а после, словно извиняясь, таяли.        И царящий в комнате полумрак словно бы скрывал их от всего остального мира, одновременно убаюкивая и навевая воспоминания. О том, как после смерти отца, они с Ëнбэ проводили здесь большую часть времени, смотрели фильмы столетней давности и обсуждали музыкальные новинки, рубились в приставку, а после напивались и дурачились до самого утра, чтобы снова всё начать сначала.        Только бы не вспоминать о том, что люди смертны, что они уходят...        Сынхëн отставил кружку в сторону и закурил, не подходя к окну, дым взвился к потолку, создавая между ними с Джиëном едкую сизую завесу. Младший поморщился и уткнулся лицом в кружку так сильно, словно хотел спрятаться в ней. Их взгляды встретились и на миг Сынхëну показалось, что зрачок у Джиëна по звериному вытянулся. Но нет, прошло секундное наваждение, Джиëн моргнул, и Сынхëн очнулся, усилием воли отгоняя от себя бредовые мысли.        Если задуматься, то Джиëн вовсе не был каким-то особенным. Сынхëн осмотрел его внимательнее, требовательнее. Полностью, с головы до ног. Он не был прекрасным, не попадал в половину стандартов красоты. Сынхëн нахмурился, но ничего не изменилось. Разум вёл с чем-то странным и новым внутри непрерывную борьбу. Он был словно приворожëн. Джиëн обладал каким-то абсолютно особенным магнитизмом, противостоять которому было решительно невозможно.        Сынхëн сделал затяжку и прикрыл глаза, раздумывая о том, кто вообще определяет границы особенности, а после решил, что это настолько же не важно насколько и глупо. Они были вдвоём, и разве не было это главным?        Скрипка сменилась фортепиано, Моцарт смешался с воем ветра, тихим шипением и дыханием Джиëна... Сынхëн улыбнулся, всё ещё не раскрывая глаз, затушил сигарету, с трудом попадая в пепельницу, а после сделал долгожданный глоток. Чай почти остыл на ветру, приобрëл оттенки горечи. Сынхëн поморщился, но даже это, если быть совсем уж откровенным, ему понравилось. Ему понравилось с какой неуловимый нежностью начал трескается между ними с Джиëном лëд, понравилось, что они начали понимать друг друга на съëмках, что начали двшать в унисон одной общей, пьянящей мечтой. Что перестали бегать кругами понравилось тоже. И от этого становилось...        Легче?        Проще?        Сынхëн поднял на Джиëна глаза и улыбнулся только ему, только для него. А Джиëн вдруг вздрогнул и опустил взгляд вниз. От кружки его вверх поднимался едва заметный пар, и это было так по-домашнему хорошо. Так, как когда-то давным давно, до того, как отец сошёл с ума и бросился прочь, до того, как очередная буря забрала его жизнь навсегда.

***

       Человек нашëл радио. Включил и долго, почти десять минут, вслушивался в его шипение, крутил какое-то колëсико, нажимал куда-то и улыбался едва ощутимо самыми уголками губ. Он не объяснял своих мотивоа. Никогда не объяснял. А Джиëн хотел бы. Он хотел бы понять, что происходит у человека в голове, и почувствовать хотел тоже.        И он готов был, кажется, теперь готов готов был отдать за этот шанс всë. Просто прожить нормально, без страха или запретов хотя бы день. Не помня ни кошмаров, ри заключения. Ни бесконечных стен, ни холода металла, ни даже бесконечного и беспросветного мрака. Не помня своих собственных шрамов. Но помня буквы, ноты, помня все эти обыденные вещи, которые сейчас кажутся ему маленькими и необъяснимыми чудесами.        Он хочет, как Сынхëн, иметь свой дом, но никак не может побороть кошмары. Он хочет собираться с друзьями где-нибудь в уютном и тихом кафе по выходным, шутить странно но значимо. Он хочет сделать друзей Сынхëна своими, улыбаться им искренне, но едва сдерживает вырывающийся из под контроля жар. Он хочет найти в этом мире что-нибудь своë...        Но по утрам, проснувшись, в неверии проводит по обивке дивана кончиками пальцев и обессиленно сползает на пол. Потому что слишком. Тепло. Мягко. Нормально.        Потому что это будет внутри воспоминания такие призрачные и далëкие, что почти чужие. Воспоминания о доме. О запахе маминых духов, об одеяле со звëздочками, о пианино стоящем неподалёку, о звуках родительских шагов. А это больно. Джиëн не помнит их. Ни лиц, ни голосов, ни даже имëн. Какие-то абстрактные, чужие, холодные мама и папа смотрят на него откуда-то из под толщи чудовищных и искалеченных воспоминаний. Уже не греют. Только клеймят чужим и не правильным. В этом мире ему не место, и даже этот чëртов диван в квартире Сынхëна просто...        ...Не для него...        И он думает об этом всë то время, что они с человеком пекут печенье. Сынхëн ворчит, нехотя раскатывая тесто, а Джиëн не может совладать с собой, он настолько полон от одной лишь мысли о том, что способен на нечто настолько одновременно простое и недостижимое, что злые слëзы подкатывают к глазам. Не срываются. Никогда не срываются. Лет пять уже. И всё же он ловит момент, ценит мгновения и... Взращивает какую-то иррациональную благодарность в сердце.        Прикоснуться собственными руками. Ощутить собственной кожей. Создать что-то...        И быть может он реагирует излишне резко, но это так волнительно и так... Хорошо? Джиëн не знал, не помнил этого раньше но сейчас, сейчас он помнит, он запомнит. Человек рядом с ним спокойный, несмотря на лëгкое недовольство, и, заражаясь его настроем, Джиëн тоже чувствует умиротворение.        Их печенье подгорело. Джиëн был так взволнован, что сколько бы человек ни пытался убавить пламя, ничего не получалось. Напротив, Джиëн чувствовал, как растëт температура воздуха, как нагреваются кончики его пальцев, как всё внутри пожирает это бешеное пламя. А потому он сжимал руки в кулаки и пытался просто дышать.        И в тот момент, когда Сынхëн в полумраке комнаты разлил чай по кружкам, Джиëн понял, что всё это время чувствовал что-то на грани со счастьем. Оно скапливалось внутри по крупицам. Джиëн чувствовал себя так, словно наконец собрал мучивший его бесконечно долгое время пазл. Что осколки преобразились в миг, как по волшебству, во что-то цельное. Но что это были за осколки?        Сердца?        Джиëн не знал, не помнил. Он вообще в последнее время мало что помнил. Он словно очнулся после длинного, длиною в целую жизнь, сна. Но этот вечер навевал воспоминания, мутные, блеклые, бесполезные. Они пронзали его словно пули. Вскользь. Вроде бы и задело, но недостаточно сильно, чтобы сдаться.        И всё же, он вспоминал как когда-то давно, когда он ещё был недостаточно большим для того, чтобы самостоятельно забраться на стул, он постоянно мучился от кошмаров. И сейчас он уже не сможет сказать, что могло причинять ему боль тогда, но когда он просыпался ночами, он помнит, что мать брала его на руки. Он помнит, что она пела ему, пока он не успокоится, а потом они подолгу сидели на кухне, чтобы не разбудить отца, и пили горячий чай. Джиëн помнил, что у этого чая всегда был очень приятный, успокаивающий аромат, который потом оседал на языке.        Джиëн моргнул и чуть растерянно осмотрелся. Звëзд на потолке не было. Комната не пахла травами, только дымом от человеческих сигарет. И мамы не было тоже... Зато был Сынхëн. Человек сидел напротив, глубоко погружëнный в свои мысли. Сигарета была зажата у него между средним и указательным пальцами. Стало тоскливо и немного холодно.        Джиëн почувствовал, как неконтролируемо нагреваются пальцы, как начинает закипать остывший чай. Да и сам Джиëн, если честно, закипал. От острого чувства покинутости всё внутри крутило и жгло. Но вдруг Сынхëн, словно почувствовав, поднял свои глаза, и взгляды встретились. Человек улыбнулся...

***

       Сынхëн насвистывал очередной попсовый мотив, его улыбка была расслабленной лëгкой словно пëрышко, он стоял, опираясь предплечьями на перила моста, и смотрел вниз. Там, хрупкий припорошëнный снегом лëд сковал речную воду.        Джиëн на него не смотрел. Они с Ли впервые остались наедине и... Пока Джиëн признавал только одного человека, это был не Сынри. Точно не Сынри, которого в давно устоявшемся коллективе ещё никто не знал. Свист срывался с чужих губ тягучей песней легко и радостно. И даже воздух вокруг него, поддаваясь его настрою, казался легче, чище. Но Джиëн не верил. И не поверит. Вот и всё, конец истории, давайте без лишних слов.        — Сынхëн-хëн задерживается, да? — жизнерадостно начал Ли, и в голосе его было столько красок, что Джиëн невольно поморщился, не привыкший к подобному стилю общения. Его человек казался другим, более сдержанным что ли. Исходящая от Сынри энергия сбивала с толку и даже утомляла, для всего этого Джиëн всё не мог найти в себе места. Однако Сынри его дискомфорта явно не разделял а потому всё также жизнерадостно продолжил.        — Ты ведь не здешний, правда? Я тоже прибыл издалека. Ух! Всё здесь кажется таким необычным! Особенно у вас на окраинах, не думал, что где-нибудь ещё остались домофоны, впервые их здесь увидел, а ты? Ты из какой-нибудь деревни, да? Слышал, в деревнях кое-где ещё остались животные, это прикольно, я бы глянул, — Джиëн нахмурился и отвëл взгляд. Сынри придвинулся ближе, зачем-то толкая Джиëна локтëм под рëбра. Вообще-то, Джиëн уже видел этот жест ранее, в компании Сынхëна таким особенно любила промышлять Минджи, но сути этого насилия Джиëн так и не понял. И не больно, и не приятно.        Сынхëн вдруг рассмеялся беззаботно и легко, словно ничего в этой жизни не обременяло его. Вышло красиво. Джиëн упорно молчал, кусая внутреннюю сторону щëк. Ему казалось, что ледяные глаза Сынхëна младшего наблюдали за ним, даже если сейчас он смотрел в противоположную сторону.        — Вы с Сынхëном забавные, кстати... — и чуть помедлив — Он такой сексуальный, когда занят фотографиями, да? — брови его на этих словах как-то странно дëрнулись несколько раз, Джиëн поджимает губы, ощущая под этим движением какой-то непонятный ему смысл. Возможно, Джиëн даже немного заинтригован этим разговором, растерян, смущëн, но заинтригован. Словно уловив его немой вопрос, Сынхëн воодушевлëнно продолжает.        — Серьёзно, ты не обращал внимания? Он постоянно хмурится, когда работает, от сосредоточенности его взгляд становится таким пробирающим до мурашек, брр! Ходячий секс. Того и гляди обернëтся к тебе и произнесëт низко, с хрипотцой: "На колени, Сучка", а ты и опустишься.        Джиëн вздрагивает как от удара, оказавшись на миг отрезанным от реальности резкостью воспоминаний. А Сынри, приняв его робость за смущение, вновь начинает смеяться, дружелюбно, покровительственно.        — Нет, Чувак! Вы точно трахаетесь! — и в голосе его так много по-детски искренней, азартной радости, что Джиëн вновь отводит взгляд, начиная хмуро рассматривать запорошëнный снегом лëд. Это всё так странно и непривычно. Стиль общения, и эти фразы длинные и эмоциональные. И пусть Джиëн привычно смутно улавливает суть, он чëтко ощущает послевкусие. Совсем не так...        Сынри говорит ещё что-то, ещё и ещё, и ещё. Говорит, говорит, говорит. Так много и ярко, Джиëн в его словах теряется, путается, пропадает в конце концов настолько, что чувствует себя оглушëнным.        В конце концов, слова сливаются в один сплошной шум и... Голос у Сынхëна оказывается приятным, мелодичным словно песня. Теперь и Джиëн стоял у перил моста, опираясь о них предплечьями и невольно копируя позу Сынри. В полурастëгнутую куртку забирались то и дело любопытные порывы ветра, застывшая вода гипнотизировала взгляд, и хотя Джиëн так и не сумел полностью избавиться от острого, словно нож, чувства настороженности, ему всë таки было хорошо.        Сынхëн, его Сынхëн, должен был вернуться с минуты на минуту, около часа назад ему позвонил кто-то, и какой-то электронный, женский голос долго и спешно что-то говорил в трубку, а Сынхëн то бледнел, то начинал улыбаться. Не сбросив вызов, человек бросил что-то, смутно похожее на просьбу подождать его, и сорвался с места, не объяснив и не попрощавшись. Сынри присвистнул ему в след и засунул руки в карманы в непринуждëнном жесте.        И хотя человек ни называл никаких временных рамок, Джиëн шкурой чувствовал его приближение, уже вот-вот.        Словно тоже что-то почувствовав, Сынри растянул губы в многозначительном: «о» и сразу же улыбнулся, замолкая. Джиëн чуть склонил голову к плечу, пытаясь осознать причины перемены. Поймав его взгляд, Сынхëн почти пропел высоким, нарочито слащавым, голосов, в котором явственно выделялись заговорческие нотки        — Не выдавай меня, ладно? — Джиëн равнодушно кивнул, всё ещё ничего не понимая. А Сынри, дождавшись его кивка, вдруг направился прочь к ближайшим кустам. Его яркая куртка виднелась сквозь голые ветви, но Джиëн не нашëл важным сообщить ему об этом.        Наконец, ветер донëс до слуха отзвуки шагов, Сынхëн был уже совсем близко. Судя по всему он бежал, его шаги были резкими, спешными и неаккуратными. Джиëн отвернулся к реке. Он не чувствовал опасности, а потому не видел причин для бегства или беспокойства.        — Хэй! Чудище! — от голоса Сынхëна потеплело внутри, и Джиëн вдруг с удивлением осознал, что улыбается.

***

Сынхëн почти задыхался от бега. Одинокая фигура Джиëна, расположившаяся у самого моста уже маячила вдалеке, и Чхве... Отчего-то ощущал непреодолимую потребность в том, чтобы поделиться с ним своей радостью. Всё внутри него буквально кипело от нетерпения и каждая вторая мысль вызывала в нëм мириады мурашек.        Это ощущалось как счастье. Как лучший из всех возможных сон. Как красота в том самом простом, первозданном виде.        Сынхëн бежал.        Ему позвонили чуть больше часа назад, а кажется, что целую вечность. Они с Джиëном и этим новеньким, Сынри, гуляли втроëм по заброшенным кварталам, у Ли было какое-то особое чутьë на удивительные места. В воздухе пахло свежестью, вчерашним снегом и немного электрическими импульсами.        Телефон зазвонил как-то внезапно. На дисплее тут же высветилось название модного голографического журнала, и Сынхëн с трудом нашëл в себе силы сглотнуть ставшую вдруг слишком вязкой слюну. От волнения противно подрагивали руки. Он приказал себе собраться и принял вызов, из принципа выбирая вместо голограммы аудио режим.        Сынхëн помнит как вежливо но холодно поздоровалась с ним сотрудница журнала, голос её громкий и уверенный отдавался вместе с пульсом в виски, и Сынхëн просто... Не понимал свои чувства. Всё внутри него бурлило, всё взрывалось тысячами пылающих искр. Он так долго ждал этого! Ждал одного единственного шанса, ждал звонка, признания, так долго, что сейчас, картинка упорно не желала вклиниться в реальность.        А девушка всё говорила и говорила о чëм то, спешно, раздражëнно. Офис... Конкурс... Приглашение... Выставка...        Слова двоились, потом троились. Сынхëн не мог сосредоточиться. Сынри остановился неподалёку и, наблюдая за разговором, с ухмылкой перекатывался с пятки на носок. Его яркая дутая куртка, размывалась, теряя очертания. Рядом с ним Джиëн казался особенно мрачным, он наблюдал за Сынхëном пристально, то и дело мрачно хмуря брови, и вся его тëмная, словно ночь, фигура напоминала чернильное пятно на листе бумаги.        Сынхëн не стал вдаваться в подробности, мысли всё не желали собираться во что-то осмысленное, адреналин кипел в крови вместе с запредельным уровнем эндорфинов. Сынхëн, он... Отмахнулся небрежно своим спутникам что-то про: "подождать". Ноги сами влекли его в даль, мыслямм он давно уже был где-то там, в тëплом и пропахшем мятой офисе.        Сейчас же, когда билеты на выставку были у него в руках, а первый мандраж начал потихоньку отступать, Сынхëн наконец задумался о том, что его не были как минимум час, быть может, полтора, ему сложно было вспомнить точно. На улице стоял конец зимы, было холодно, хоть и солнечно, и его спутники могли давно уже уйти в любом возможном направлении.        Но Джиëн ждал его. Один. Сынхëн бегло осмотрелся, но Ли не заметил. Неловко вышло, ему стоит быть внимательнее в следующий раз, но каждый раз, когда дело касается фотографий, реальный мир отступает на задний план, и Сынхëну сложно порою помнить даже о себе, что уж говорить об окружающих.        Наконец, Сынхëн замедляется. Его лëгкие жгëт от бега, сердце бьëтся как после марафона, холодный воздух, физические нагрузки, вязкие сугробы и эмоциональное напряжение остались позади, Сынхëн чувствует себя ужасно уставшим.        Джиëн не оборачивается к нему, поэтому Чхве приходится подойти самостоятельно.        — И где моë: "С возвращением, Дружище?" — спрашивает он, облокачиваясь предплечьями на заграждения. Помедлив с секунду, Джиëн кивает ему в знак приветствия, но взгляда с линии горизонта не отводит. Лëгкий порыв ветра путает угольную чëлку, Сынхëн любуется. Не долго. Наваждение проходит быстро и бесследно.        Несмотря на то, что ледяное спокойствие, даже равнодушие, младшего немного остудило пыл, а прохладный ветер обжëг щëки, Сынхëн был слишком переполнен эмоциями для того, чтобы полностью взять себя в руки. Нетерпение и восторг внутри его сердца переплетаются между собой для того, чтобы нанести сокрушительный удар. Сердце места себе не находит и впервые за последние несколько лет Сынхëн чувствует себя настолько счастливым.        Он панибратски толкает Джиëна локтëм под рëбра,чтобы привлечь его внимание, а после достаëт из внутреннего кармана куртки два билета.        — У нас получилось! — восклицает он и сразу же от собственной несдержанности теряется, смущается что л. Ещё одно полузабытое чувство.        Билеты притягивают взгляд. Распечатанные на яркой, переливающейся бумаге, словно прозрачные, словно сон наяву. И Сынхëн вдруг вспоминает как долго он пытался убедить хмурую девушку из красивого, светлого офиса распечатать электронные версии. А она всё смотрела хмуро, искренне негодуя из-за того, что его не устраивали виртуальные эквиваленты.        Допотопный принтер для обычной, человеческой бумаги как-то странно дымился и совсем не хотел работать, но иногда Сынхëн мог быть достаточно упрям. Эти билеты в руках, несмотря на всю свою невесомость, напоминали Чхве якорь и служили лучшими доказательствами того, что Сынхëн не сошёл с ума, принимая сокровенные мечты за реальность.        И всё же на зимнем полуденном солнце они переливались какими-то нежно-лавандовыми оттенками.        — Наша мечта, Чудище! Наша мечта осуществится! — Джиëн чуть вздрагивает, словно от неожиданности, а Сынхëн в порыве вскидывает руку с билетами вверх к солнцу, чтобы вдоволь насладиться их чарующим блеском.        Ветер как-то особенно порывисто налетает со спины одновременно с оглушающим:        — Сюрприз! — чьи-то руки резко опускаются на плечи. И инстинкты играют с Сынхëном злую шутку. Пальцы правой руки разжимаются, чтобы сформировать кулак, и билеты, подхваченные ветром, ускользают из рук. Осознание происходит не сразу, проходят доли секунды, Сынхëн уже почти обернулся к источнику опасности, когда... Как из под толщи воды до него доносится тихий выдох Сынхëна младшего. Он не замечает словно, осматривается резко, дëргано, безумно.        — Хëн, я не хотел, хëн! — спешно начинает Сынри. Сынхëн не слышит. Взгляд с трудом различает на снегу знакомый блеск. Билеты на выставку, на его первую выставку находятся сейчас там, в нескольких метрах под ними.        — Хëн, это что-то важное? Ты только скажи, я куплю! Это что-то вроде портативных коммуникаторов? Да? Сынхëн, не молчи, пожалуйста, ты пугаешь меня! — Сынри продолжает спешно что-то тараторить, от волнения почти проглатывая слова. Но Сынхëну не до него, Сынхëн хочет, чтобы Ли замолчал. Чхве мечется взглядом из стороны в сторону, пытаясь понять сколько времени уйдëт на спуск. Но мост хоть и узкий, но высокий и достаточно длинный. Даже бегом путь вниз займëт не меньше минуты.        Но ведь любой порыв ветра может подхватить тонкую бумагу и унести дальше. Это как искать иголку в стоге сена — невозможно. Слишком велик риск. И Сынхëн вновь бросается к перилам. Что-то сродни паники захватывает сознание.        Идиот, он такой идиот! Зачем он вообще потребовал себе эти глупые бумажки?! Как додумался вытащить их на улице?! Почему был так глуп и беспечен?!        Ведь приглашения на выставку имеют уникальные штрихкоды. Просто так не распечатаешь. Пропажу не вернуть. Всё в единственном экземпляре, удаляется сразу после выдачи, чтобы избежать взломов. Так неужели Сынхëн упустил свой единственный шанс на успех из-за какой-то досадной случайности? Нет, не случайность. Высокомерие, самоуверенность, неосторожность, хвастовство.        Так неужели всё это окажется зря? Столько лет? Столько сил? Столько... Души? Много ли вообще у Сынхëна осталось души внутри, если всю её он спустил на щелчки фотоаппарата?        Нет! Нет, нет, нет, нет. Невозможно.        Расстояние от перил до льда всего около четырёх метров, не так уж и страшно. Сынхëн сжимает заграждения пальцами до боли, но решится не может. Всё в нëм дрожит, сопротивляется. Осколки здравого смысла просят отступить. Душат сомнения. Сынхëн выдыхает, пытаясь собраться с силами.        Нужно. Пр..        Мысль не успевает полностью сформироваться в голове. Сынхëн успевает лишь пропустить испуганный удар сердца. Даже осознать не успевает толком. Тëмная тень мелькает на перефирии сознания быстро, стремительно. И устремляется вниз. Невозможно. Сынхëн слышит, как испуганно вскрикивает за его спиной Сынри. И...        Джиëн спрыгнул...