Найти выход

— Пока, Женя. Девушка шустро надевает черные лакированные ботинки, небрежно завязывает тонкие шнурки. Короткие каштановые волосы спадают на лицо — в голове проносятся мысли, зачем же она отстригла свои, длинные и пушистые, проспорив Марине, что сможет прийти мимо Жени пьяной в стельку и не отхватить. Как никак, а семью с оборванцем братом и старым лабрадором тянет на себе она. Дура, дура! Теперь только укладывать, чтобы не пушились, каждый чертов день. — Беги-беги, отпишись, как доедешь. — С каких это пор ты такой заботливый? — Ну, знаешь, всякие эти основы идеальной семьи. — Чушь, сходи лучше с Ларри на уколы, а не читай советы «специалистов». Золотая тонкая цепочка с небольшим квадратным бриллиантом на шее, в уши серьги-кольца. Новая тушь плохо ложится на ресницы, образуя из тонких и длинных слипшиеся с комочками. Долгий рычащий выход слышится на всю квартиру, и брат не сдерживает ехидного смешка. Ларри тычется мокрым носом в бедро хозяйки, довольно урча и требуя внимания к своей персоне, в зубах — потрепанный слоник, что подарили ей на день рождения вместе с щенком, уже превратившийся в тряпочку. И только это заставляет торопящуюся девушку опустить глаза и присесть, чтобы нежно почесать шею лохматому члену семьи — она была уже совсем слабой с грубыми корочками. Ларри довольно облизывает нос хозяйке и усаживается на привычное место — коврик у шкафа. Там и только там он провожает и встречает жителей квартиры Одинцовых. И все-таки, даже Ларри не смог исправить ее проблему с тушью. Сумка громко падает на пол, следом оттуда — пенал, бутылка воды, расческа и небольшая синяя косметичка, из которой Одинцова достает ватные диски и мицеллярную воду. Была — не была — толстый слой туши остается на вате, почти не задев коричневые блестящие тени и небольшие стрелки. Слышится победное «Йес!». Звуки упорного игрового процесса в комнате затихают. — Может, я вызову тебе такси? В этот обойдемся «комфорт» классом, так и быть. — Сдурел? Мне до школы двадцать минут. — Брось, прокатишься с ветерком. Она сдается и просит брата вызвать такси, собирая вещи обратно в сумку. Выговор девушка получать точно не хотела, да и деньги есть. В подъезде все так же сыро, холодно и серо, будто со старой фотографии — ремонт тут не делают уже много лет, все равно скоро будут сносить, листовки валяются по углам, некоторые ящики — побиты и сломаны, исписаны матами, где-то — жутковатые рисунки, жители кое-как подпирали их, приделывали разные замки. И только один ящик расписан гуашью — Одинцовы хотели хоть как-то скрасить мрачную петербургскую парадную. Неприятный запах сырости бьет в нос, мурашки от бегут по телу, и девушка трет ладонями по плечам — соприкосновение свитера с ними не самое приятное ощущение. Она быстро спускается по небольшой разваливающейся лестнице и выбегает из подъезда. Звонкое противное дребезжание наполовину сломанного звонка неприятно отдает в уши, и дверь захлопывается — так недолго и с ума сойти, слыша это каждый день. Перед глазами — грязная дорога, медленно пролетающий пакет и новая черная машина с табличкой «Такси». Ничего не отличается друг от друга в этом районе — угрюмое, мрачное, холодное и отталкивающее от себя. Хорошо, что хотя бы нет пьяниц, можно спокойно добираться домой ночью. Такое место для кого-то спасение, для кого-то — искусство, кто-то считает эти уголки Петербурга — его изюминкой, а кто-то готов волосы на голове рвать, но сбежать отсюда в многоэтажку и поскорее, а, может, куда-то в центр, в отреставрированные дома. Одинцовы относились к последним. Из машины выходит высокий бородатый мужчина в костюме. Странный он, надевать парадное на работу в машине. Мало ли он… нет, девушка сразу отбрасывает эти мысли. — Виктория? — Верно. — Прошу, — мужчина открывает дверь, — Ваша поездка уже оплачена. Вика усаживается на переднее сидение. Здесь точно будет хорошо видно весенний Петербург. Машина выезжает на шоссе, солнце бьет в глаза, заставляя Одинцову щуриться и прикрыть рукой глаза. Наконец, остаток запаха мусора полностью пропадает, и Виктория замечает, что в салоне пахнет сладкими ванильными булочками. Только из-за этого она уже готова поставить пять звезд своему водителю. Пальцы сами нащупывают кнопку на двери, длинные пастельного цвета ногти осторожно нажимают на нее, открывая окно, — поток ветра сразу же подхватывает волосы, небрежно развевая и взъерошивая их. Девушка приподнимается с мягкого кожаного сидения и подставляет маленький аккуратный нос с небольшим количеством еле заметных веснушек потоку воздуха, вдыхая родной городской аромат цветущих растений на клумбах и будущих плодов деревьев, сладкий, но в то же время с нотами резкости он заполняет ее легкие. Легкая улыбка появляется на ее лице, ее губы — тонкие, с ярко выраженными границами, на них помада винного цвета, оставляющая на языке вкус вишневого йогурта. Такой Петербург — солнечный, теплый, усыпанный нежными цветами, — воистину вдохновляет, люди выползают из домов, словно из спячки, отдаются яркому весеннему солнцу, на их бледных унылых лицах вновь вспыхивает жизнь. И даже самая одинокая душа находит приют в лучах света и объятьях зелени, самый сломленный человек вновь обретает тягу к поиску своего места в мире и самый бесчувственный замечает краски и распускается внутри. Впереди виднеются массивные с узорами ворота университета, за ними — ученики в летней открытой одежде: юбки, льняные штаны, сарафаны и платья, развевающиеся большие блузки. Машина подъезжает к школе и осторожно паркуется недалеко от входа. Вика благодарит водителя теплой улыбкой, так и не спадающей с лица всю поездку. Одна за другой ноги встают на теплый асфальт, пальцы поправляют растрепанные волосы. Не успевает Одинцова сделать шаг, как звонкий женский голос окликивает ее — Марина: — Вика? Ты сегодня рано, даже не опоздала. Снова отстригла волосы под каре. — Ненавижу опаздывать. — Что же, по тебе этого не скажешь. Виктория надевает солнечные очки и смеется, предвкушая веселый май перед экзаменами.

***

— Новые цветы? — Вика бросает грецкий орех в рот и пишет сообщение брату о том, что довезли ее без происшествий. — Ты помнишь сколько лет той монстере у раздевалки? Я ее еще с курсов четыре года назад помню. — Поколения меняются, а цветы не вянут. Будто энергией студентов питаются. — Мы здесь почти все творческие, понятно откуда. — И ты посмотри, опять монстеры. Не удивлюсь, если и кабинет у него тоже в них. — Старшие говорили, что да. Одинцова усмехается. Марина не меняется — всегда со старшими, даже теперь, когда разница с ними один год и она сама скоро окончит университет, получит диплом и будет для кого-то образцом. Для поступивших и желающих поступить — та, кого ждет большое будущее с красным дипломом в руках. Конечно, все эти знакомства не ограничивались здешними парнями и девушками — Салтыкова всегда готова рассказать историю с больших громких вечеринок у кого-то на даче, из клубов или с работ знакомых, будучи там желанным и обожаемым гостем. Вика бы даже позавидовала такой беззаботной жизни и взглядам, но и сама не обделена вниманием — с братом со связями по всему Петербургу, начиная от университетских богатых знакомых и заканчивая торгующими запрещенными веществами, не соскучишься. Марину по праву можно считать душой любой компании: открытая, но в то же время в меру скромная и тихая, ничего не стесняется и не боится, ее макияж и одежда всегда идеально подходят под вьющиеся красные волосы — такие же яркие, и все равно ей было на замечания ректора и косых взглядов других студентов и прохожих. И даже от бабушек рядом с подъездами Марина ловко уходила, цепляла их своей открытостью и умением поговорить, подстроиться под их тип восприятия мира и сказать пару теплых слов. Каждый раз Вика удивляется, как розовые очки не бьются вдребезги, оглушающе падая у ее ног, как сердце не трещит, молчит, не выплескивая находящееся внутри, как хватает сил на все, что держит на плаву. И все-таки, стоит она на вершине карточного домика, который сломает любое дуновение, и все карты даже не попытаются устоять. Останутся только те, что были у основания. И Одинцова в этом уверена. В аудиторию подруги входят почти самыми последними, Наталья Евгеньевна, высокая женщина в строгом черном платье и на тонких шпильках, с кудрявыми длинными волосами, темным макияжем и пухлыми губами, качает головой, пуская немного задержавшихся студенток и достает ароматный чай, на этот раз «Эрл-Грей». Казалось, на ее занятиях они не только изучают работу в Фотошопе и других программах для дизайна, но и виды чаев. — Напоминаю, — Наталья Евгеньевна сплетает пальцы в замок и встает рядом со столом. Она нажимает кнопку на ноутбуке, и на доске медленно открывается Фотошоп. — В конце следующего курса вы сдаете свой собственный сайт или приложение, которое пойдет в портфолио и станет конечным продуктом обучения. Я могла бы долго распинаться на тему того, что это безумно важно и не стоит откладывать это на ночи мая и июня перед сдачей, но предпочту рассказать материал. На выдохе она садится обратно и делает глоток чая — будто каждое официальное слово дается ей с особым трудом, больше она, конечно, любит говорить о самих приложениях, приводить примеры применения рассказанного материала из разных, даже малоизвестных мест, даже из курсовых своих бывших студентов. У незнакомого человека точно бы сложилось впечатление, что она знает каждую программу, каждый сайт, просматривает его вдоль и поперек, узнает о нем все, впитывает, словно губка и не спит ночами, проводя за этим время — точно, «горит». Осталось только приписать в биографию то, что она вдова и живет с котами, так же активничающими по ночам. Впрочем, студенты никогда не говорили это со зла, и даже сама Наталья Евгеньевна могла поддержать подобную шутку. И все же, подробностей личной жизни никто толком не знает, но точно уверен, что это один из лучших и душевных преподавателей за весь период обучения. Такого же мнения были и Вика с Мариной. Одинцова открывает ноутбук, свет от незакрытых с бессонной ночи вкладок бьет глаза, заставляя девушку прищуриться и недовольно промычать, справа слышится тихий смешок — Марина, сворачивающая темный браузер с сериалом, который она смотрит раз по обещанию. На экране, заслоняя друг друга, Ворд, приложение для 3D-моделирования и макет сайта — красочный, но в то же время простой, выполненный в фиолетовых тонах, по углам фигуры, обрамленные золотым контуром, выше него — блестками, в самом конце сайта, вместе с контактами Вики, на узорах в виде волн, кнопка для связи в будущим ботом-помощником, работа над которым отложена в самый дальний ящик. И все-таки, девушка добирается до иконки Фотошопа. В аудитории становится совсем темно: свет, пробирающийся между массивными бордовыми шторами, затухает, следом разбиваются о стекло большие капли дождя, снова и снова, с большей силой, с новым вдохом, и вот уже это беспощадный ливень, обрушившийся на машины, дома и неподготовленных людей; ветер, играющийся с деревьями, срывает с веток слабые листья и заставляет преклониться; гром слышится где-то далеко-далеко, будто гроза совсем в другом месте, а не над северной столицей. В такую погоду хорошо ночью: сериалы более интересные, еда — еще слаще и вкуснее, а сон — приятнее и крепче. Дождь, как глоток спокойствия и тишины, как лучшее успокоительное и снотворное, как лучшая рабочая атмосфера. В дождь все идет гладко. Занятие заканчивается, по ощущениям, быстро — некоторые рассказанные Натальей Евгеньевной особенности новой версии и правда оказались полезными и новыми, и их пришлось писать в заметки телефона — половину времени Одинцова ставила себе обновление, от чего ее ноутбук тогда готов был взлететь. На перерыве Вика дает ему остыть, сумка лежит на коленях и согревает — в коридоре, несмотря на закрытые окна, очень холодно. — Вик, ты не хочешь съездить к Боре? У него сегодня небольшая вечеринка для своих, — Салтыкова падает в кресло и ставит на столик два стакана с пузырящейся жидкостью — лимонад со льдом, сильногазированный. — С каких пор я для него и его компании «своя»? Марина закатывает глаза. — Я была бы осторожна после того, что Боря устроил на прошлых праздниках. — Мы поговорили, он больше не сядет пьяным за руль. — Но твое лицо и помятый вид, включая платье, после сотни по Невскому я не забуду никогда. И Женя тоже. — Я ему доверяю, — Марина старается звучать уверенно, но ее голос меняется, становясь тише — после упоминания Жени она теряется, ведь тогда, будучи пьяной, даже не поблагодарила его. А ему словно было все равно, он не ждал похвалы и благодарности в свой адрес — помог привести в чувства и хорошо. Черт, Боря доведет ее до белого каления. Виктория поправляет выпавшие из-за ушей пряди и отводит глаза к окну, на продолжающие барабанить капли дождя, на листья и ветки, небрежно летящие в воздухе и по тротуарам, на людей, старающихся удержать свои зонтики под порывами сильного ветра. Казалось, они вот-вот улетят на них или поток вырвет их из рук и унесет куда-то на дорогу или в другого прохожего, в машину или в беспокойно колышущееся дерево, пальцы еще старательнее перебирают кулон, который Одинцова не отпускает уже весь перерыв. И только сейчас девушку осеняет, что она не взяла зонт, надеясь на теплую погоду весь день, надеясь, что сможет вывести Ларри на улицу размять лапы, принять солнечные ванны и погонять птиц. Но планы с треском проваливаются, придется перенести их на другой день или оставить брату на его следующий выходной. Раскат молнии бьет уже где-то вблизи, грохот от нее — вокруг, совсем рядом, и девушка отводит взгляд, сильнее кутаясь в свитер. Марина протягивает подруге толстый вязаный красный кардиган со звездами, нашивками в виде комет и брошью-розой, купленный ею недавно, на тех же праздниках, и уже пропитавшийся любимыми сладкими духами Салтыковой с цветочным привкусом Juicy Couture. В знак благодарности Виктория качает головой и протягивает свой лимонад подруге, — в такой холод подобные напитки лучше пить не стоит. Зато Марине это ничего не стоит, иммунитет у нее отличный еще с детства, — девушка с радостью принимает второй стакан и делает большой. Робко улыбаясь, она произносит: — Оставь до дома, мне и так хорошо, до дома, все-таки, несколько минут. Виктория уже хочет возразить, но в ответ вновь качает головой, — спорить с ней, все равно, что кричать одному в поле, — не услышат. Подруга удовлетворительно хмыкает и допивает лимонад. Музыка капель и грома становится привычной, как сопровождение, без которого невозможно, как талисман, без которого ничего не делается и все валится из рук. Последнее занятие проходит в абсолютной тишине, нарушаемой только звуками за окном, что никак не затихнут. Это даже и к лучшему. Перед глазами — лист с работой, несколько громоздких заданий, выглядящих сложно и запутанно: формулы, определения и требуемое вычисление, объяснение и описание. Каждое слово и цифру рука выводит с трудом — в математике, как и в программировании, Одинцова ориентируется хуже, чем в других изучаемых предметах. Некий тормоз, препятствие, то, из-за чего побеседовать с «Асей» на сайте все еще невозможно, а воплотить красочные анимации и удобные действия — слишком трудно. — Можно выйти? — Вика поднимает руку и привстает, чтобы старый невысокий Николай Алексеевич оторвался от кучи бумаг и заметил ее среди двух групп в большой лестничной аудитории. Внутри что-то екает от волнения — на экране телефона входящий от брата, вдруг что-то важное, раз он звонит в учебное время, не дожидаясь еще двадцати минут до конца. Марина отвлекается от своего варианта работы и с беспокойством смотрит на подругу. — Конечно, Виктория. — Алло? — дверь за ней захлопывается, Одинцова перестает чувствовать на спине взгляд преподавателя и студентов. На другом конце слышится негромкая музыка фортепиано и лязганье бокалами. — Привет, после универа сразу домой, слышишь? Голос, не то запыхавшийся, не то слишком взволнованный, звучит холодно, делает едва заметные разрывы между словами, в руках точно что-то есть, а телефон он держит плечом. — Я хотела заехать за витаминами. Он будто не слушает. — Дома сейчас Настя, — он благодарит клиента, вздыхает и грустно, вымученно добавляет: — Мне не нравится Ларри, совсем он вялый. Подмени ее, пожалуйста. Может, оживится. В горле встает ком — он совсем старый, болезнь прогрессирует слишком быстро. Виктория молчит, закусывая губу, в руке вновь — кулон, края которого впиваются в кожу, еще движение, и она сорвет его с шеи. Хочется сорваться и бежать, на писать дальше, сказать, что плохо, что умер близкий, что не хочешь, чтобы, если так горит, поставили «два». Плевать, от одной мир не рухнет. Бежать: пешком, под дождем без зонта, на метро, такси, самой, разгоняясь под сотню. Ларри прошел с ней через слишком многое, через всю юность, все неудачи и достижения, побывал везде, где была она, Женя, их родители, впитал реки слез: от расставаний, экзаменов, выгорания, был рядом, когда никто не мог и не хотел. В голове — желание прижаться, укрыть и оставаться рядом, гладить по голове, чесать за ухом, по больной шее, пузу, чувствовать тепло, то, как он тянется, чтобы лечь на грудь, то, как заботливо старается укрыть одеялом, и знать, что он еще сможет порадоваться, гоняя птиц в парке. Она едва срывается, но голос в трубке заставляет остепениться: — Вика? В ответ — хрипло и тихо: — Да, я тебя слышу. — Я будто тебе самую ужасную новость сказал. В его голосе чувствуется вина. — Пока что не сказал. Захвачу Насте коробку конфет. — Давай сразу домой, я куплю ей МакФлурри. — Возьми мне такси, я через двадцать минут свободна. — Как раз. Спасибо. — Иди, тебя ждут. Они произносят это особенно тихо. И правда — кто-то окликнул его, мужской теплый голос, и требует срочно подойти с пакетом зерен к соседней стойке. Одинцов прощается и обещает взять им по гамбургеру — видя его вживую, Вика точно смогла бы сказать, что он подмигнул и улыбнулся. В ногах чувствуется легкая слабость и тяжесть, в голове — затишье после урагана эмоций и чувств. И все-таки, она возвращается в аудиторию и дописывает работу, несмотря на не покидающие навязчивые мысли и желание. Руки не трясутся, но ручку пальцы едва сжимают. Марине она сообщает лишь то, что к Боре вместе с ней поехать сегодня не сможет. Подруга отвечает ей теплой улыбкой и словами, что тоже останется дома.

***

Девушка сверяется с присланными Женей данными — белая «KIA Rio» с номером «009», все оплачено, остается только доехать до дома. До дороги, за воротами, далеко, а дождь продолжает, словно свинцовыми пулями, разбиваться вдребезги об асфальт, о лужи, о листья, обо все, о поверхность каждой лазейки, до которой только сможет добраться. На несколько секунд она замирает на середине мраморной лестницы, вдыхая и прикрывая глаза — легкие наполняются приятным запахом влажной земли и резким от начавшей цвести сирени. На территории ее кустов полно, они дополняют и украшают красные кирпичные стены и белые колоны своими фиолетовыми цветками — в Инстаграме, на страницах и в историях студентов и простых прохожих художников можно найти наброски карандашом и целые картины маслом с видом на университет в мае. К машине Виктория добирается бегом, прижав к груди сумку с ноутбуком и укутавшись в кардиган. Такси стоит близко — наверняка, тут уже давно, обычно после занятий места на парковке не найти, точно брат постарался, и, она уверена, доплатил. Женя давно об этом узнал — когда забирал Вику зимой в лютый мороз на первом курсе, чтобы та не толкалась в метро. Девушка заваливается на заднее сидение и хлопает дверью — никогда не хотелось настолько быстро спрятаться от стихии, и она надеется, что среди всех белых машин прыгнула в нужную. В салоне тепло, играет тихое радио со старыми песнями девяностых и пахнет дорогим мужским парфюмом, водитель — упитанный мужчина с растрепанными черными волосами, в водолазке и просторных штанах. В руках у него — коктейль, кажется, клубничный, а над щитком приборов — фотография дочери, точно копия отца, и права. Мужчина смотрит на Викторию в зеркало дальнего вида, его брови — немного нахмурены, взгляд — пронзительный, как стрела. — Извините, — выдавливает из себя девушка. Мужчина качает головой, и машина трогается в места, выстраиваясь в свободное «окно». Вика откинулась на сидение, по лицу стекают холодные капли, которые она даже не пытается вытирать — желание расслабиться и согреться берет верх. Но от этого она мерзнет еще сильнее. Музыка сменяется на Linkin Park, и Вику пронзает воспоминаниями — часто они с Мариной танцевали под эту группу в клубах с однокурсниками, иногда, с ребятами из других университетов, знакомыми и знакомыми знакомых, с бокалами в руках, под ручку или просто так, давали своему телу волю, еще будучи на первом курсе, тогда, когда в душе пылал огонь от начала взрослой жизни и затух тот, который мотивировал сидеть ночами за учебниками, оформлять и писать огромные конспекты, как свет от неона слепил глаза, как приходили домой в пять утра, на два часа отдышаться и выпить воды, как ходили по магазинам в поисках блестящей или открытой одежды — зависело от целей на этот поход. Уголки губ приподнимаются — неужели это было так давно и затерялось так быстро, оставило так мало воспоминаний, те, которые и сами теряются в мыслях о нынешних целях, планах и переживаниях. Теперь подобными вещами занимается только Марина и Боря с их небольшой компанией, и посещают, в основном, один и тот же клуб — тот, где играет и подрабатывает по блату Боря — на окраине Петербурга, небольшой, но уютный, где все друг друга знают, как родных, с красивым видом на Неву и, на удивление, ухоженный и стильный — даже не скажешь, что это место организовали подростки несколько лет назад. Молодой человек Марины никогда не отличался большим умом, подвешенным языком и большим кругозором, хоть и окончил институт культуры и, благодаря этому, отлично управляет и подчиняет себе музыкальные инструменты. В его душе кипит страсть к громкой музыке, року, рэпу, алкоголю и сигаретам, и продолжает до сих пор. Вероятнее всего, Салтыкову зацепили не только длинные волнистые волосы, телосложение, как у модели, и внешность, будто с обложки журнала, но и голос, его песни и игра, азарт, умение завлечь и ухаживать. Так, как это не делал никто другой. Никогда. Большие надежды и перспективы он, не раздумывая, давно-давно, еще в университете, оставил позади, отложил их в долгий ящик со настроем «Авось, когда-нибудь», если не растоптал навсегда, предпочтя собирать вокруг себя людей и играть, играть в клубах, Марине дома, наедине, подвыпившим, романтичные песни, быть обходительным и нежным, целовать под луной и касаться. И черт, Марина была без ума, как окрыленная. Вот только эмпатией он никогда не славился, и именно поэтому то, как подруга, умалчивая о проблемах и о том, что ему не нравится, решила связать с ним юность, а, может, всю жизнь, остается для Виктории загадкой. За окном, сменив невысокие старые дома с Невского проспекта, виднеется парк с невысокими пышными деревьями, ветви которых переваливаются через забор, под ними в ряд сирень, растрепавшаяся из-за сильного ветра. В этом парке — отличная площадка для собак, мало незнакомых приходят на нее дать своему псу волю и потренировать, а те, кто бывает тут каждый день, дружат, советуются и разговаривают о питомцах, пока они играют до отдышки и требований у хозяйки воды. Она нечасто бывает там с Ларри, опасно ему водиться с молодыми из-за многочисленных ран от болячек, слабых мест и их гиперактивности, да и он больше предпочитает компанию маленькой такой же старенькой собачки или голубей, множества голубей. Машина делает крутой поворот, угловой, к ее дому. В нос из приоткрытого водительского окна бьет запах гнилых фруктов, перекрывая приятный от дождя и мешаясь с парфюмом — аромат, от которого в голове начинает пульсировать. Машина тормозит у самого подъезда, на который вежливо указала Виктория. — Спасибо. — Приятного вечера. Одинцова оставляет мужчине чаевые и выходит из машины. И в этот раз дверь она закрывает ее аккуратно. На улице, под крышей подъезда, кучка молодых ребят, пытающихся вызвать какого-то духа при помощи бумаги, карандашей и свечей по урокам на Ютуб. В руках — немного дешевой еды из местного магазина за углом и пара зонтов. Домой точно вернутся сухими. Лица — абсолютно сосредоточены, брови нахмурены, и все взгляды прикованы к одной точке. Достав ключи, Виктория подходит к двери подъезда. — Здравствуйте, — произносит русоволосый мальчик, самый маленький из всей компании — Миша. — Привет, — улыбается ему Вика. — Вы промокли до нитки. — Ты очень внимательный, Миша. Девушка трепет его пушистые волосы. — Как мама? — Болеет, но заботится обо мне. Иногда ребят угощает, — он пальцем просит Вику наклониться и шепотом добавляет: — Они без ума от ее тарталеток. — Да, они и правда очень вкусные. Особенно с клубникой. — Я всегда говорил, что ей бы подошла работа в кафе. С твоим братом, например. Одинцова задумывается и качает головой, подтверждая его мысли. Один из друзей Миши вскрикивает и подзывает всех к листочку. «Сработало! Сработало!» — кричит он. Образовывается круг, заинтересованные глаза смотрят то на то, что на асфальте, то на радостного мальчика. — Я посмотрю, что там у Гоши вышло, — Миша крепко обнимает Вику на прощание и садится к ребятам. — До встречи, не замерзни и передавай маме скорейшего выздоровления. Миша улыбается. — Обещаю. Дверь подъезда захлопывается с особой силой, звук сквозняка затихает. Эхо остается еще недолго, а следом тишина, темнота, и только от маленького светильника, стоящего на полках для книг, которые иногда оставляли жители, исходит тусклый оранжевый свет. Здесь — еще более сыро и холодно, чем было с утра, сверху что-то трещит, откуда-то доносятся звуки телевизора, где-то — мяуканье кошек и голоса их хозяев, в основном, от пожилых дам. Несмотря на кажущуюся пустоту дома, люди здесь до сих пор живут и в хороших условиях, делают красивые ремонты и радуются, что квартира у них именно здесь, в старом районе, в «настоящем» Петербурге. Девушка поднимается на третий этаж, оставляя за собой мокрый след от подошв и волос, с которых звонко падают капли. Дверь быстро поддается, на пороге спит Ларри и стоят женские кроссовки, зонт и дорогая сумка. Сердце на секунду замирает — он спит неподвижно, и только сопение напоминает о том, что пес живой. — Вика? — из за угла в большой мужской футболке, джинсах и с небрежным высоким хвостом на голове показывается невысокая девушка, на полголовы ниже Одинцовой, с кружкой в руках. За ухом — ручка, а за поясом — толстый блокнот с большим количеством закладок, листов и торчащих бумаг. Вот-вот, и он порвется. Лицо ее усыпано веснушками — блеклыми, но видимыми на бледной, как фарфор, коже. — Привет, Насть, — они чмокают друг друга в щеки. — Да ты ледяная! — Промокла. Ты сама-то доберешься? — Да, Леша меня заберет, он как раз отработал с Женей смену десять минут назад. — Спасибо, что посидела с ним, — девушка садится и чешет пса за ухом. Он довольно, привычно хрипяще, от удовольствия выдыхает и свешивает язык к полу, переваливается на спину и подставляет руке пузо. Глаза по-прежнему закрыты — доверяет. — Не вопрос, все равно дистанционно работаю. Представляешь, так хорошо, когда на ногах ноутбук, а под боком — он, — Настя окидывает взглядом Ларри, тот нежно пихает ее ногу лапой и шумно, удовлетворенно воет. — Сразу так уютно, — добавляет Виктория. — Мой только игрушку принесет и не отвяжется — играй, называется, пока не вымотаюсь. Кстати, я там чай оставила, — говорит она быстро, возбужденно, но оттого слова не перестают быть четкими. Она напоминает Одинцовой мотор, который заведешь и еле остановишь, активиста, который делает работу за весь коллектив, того, станет частью любой компании, и для каждой ее составляющей — отдельным элементом, будь то инициатором похода в клуб или психологом. Работа SMM оператором, определенно, отлично ей подходит, — Как знала, что никто не одолжит даме зонт. Виктория вопросительно смотрит на нее снизу вверх. — Как бы ни было обидно, но я не прогадала, — Настя пожимает плечами и удаляется на кухню. В комнате, по сравнению с коридором и кухней, так же холодно и сыро, как в подъезде, окно открыто нараспашку, несколько тетрадей и ручек, а также детали пазла, который она кропотливо собирает с братом уже несколько недель, разбросаны по полу из-за ветра. Виктория падает на мягкую кровать в позу «Звезды», ее взгляд устремляется на потолок, сверху — кто-то бродит без устали, громко говорит по телефону и стучит чем-то стеклянным о мебель. Глаза опускаются на колышущиеся белые шторы с кружевным узором, затем — на маленькие слабые листья старых растений на подоконнике, которые весь день заботливо поливает дождь. Одинцова нехотя встает с кровати и закрывает окно, включает обогреватель и вешает на батарею — на удивление, чистую и белоснежную — промокший тяжелый кардиган. Кофта бесшумно падает с плеч на пол, юбка отправляется туда же — все промокшее, что можно выжимать, украшения — в небольшую расписанную коробочку в тумбочке, запутанные непослушные волосы Вика расчёсывает, пропуская между пальцев, и собирает в пучок. Из шкафа она достает теплый костюм и надевает поверх футболки, подаренной на выпускной в одиннадцатом классе, с надписью: «С теоретической точки зрения дуэль — нелепость; ну, а с практической точки зрения — это дело другое», на ноги — теплые шерстяные носки. — Леша почти приехал, — сообщает Настя, отрываясь от журнала. На странице — анонс презентации новой, активно развивающейся сети «Vmeste» и интервью какого-то следователя, фотографию которого Одинцова разглядеть не смогла. — Оставляю Ларри на тебя, хозяйка. Вика, упав на мягкий диван, берет горячую прозрачную чашку с чаем, на дне которой плавают цветки, и делает глоток. — Пригласи его, пусть зайдет. — У нас встреча с его родителями, понимаешь, думаю, туда опаздывать нельзя. — Решились, наконец, спустя год? — Ну а сколько можно прятаться? Дело к свадьбе идет, а его родители знать не знают обо мне, все то у него ресторане, то по клубам, то у меня дома. Маме моей мы, думаю, надоели уже. Виктория усмехается и закидывает ноги на соседний стул. Она наблюдает, как знакомая удаляется в коридор, убирает ноутбук в сумку и надевает кофейного цвета пальто — выглядит она, как француженка, остается только на голову берет, а в руки стаканчик с кофе. — Передавай Жене «Привет». Настя посылает девушке воздушный поцелуй и делает пару шагов в кроссовках — новые и, вероятно, натирают. — Да, я передам. Хорошего вам с Лешей вечера. Через несколько минут после наблюдения за спящим псом Одинцова находит в себе силы встать и защелкнуть за ушедшей девушкой дверь.

***

«Артур Викторович заедет в шесть»

Ледяные пальцы осторожно берут телефон в руки и печатают ответ брату, коротко и ясно — «Хорошо». Он не читает, вечером количество клиентов — от работающих до пар, решивших сходить на свидание — в ресторанах зашкаливает. Вика закрывает ноутбук и ногами отталкивается от стола, кресло оказывается прямо посреди комнаты, а взгляду предстает огненное небо — без туч, без единого облака, кусочек выглядывающего из-за дома солнца светит прямо в глаза, но не слепит — этот свет теплый и приятный. Медленно и он уходит, и комната вновь становится серой. Часы показывают без пяти шесть — Артур Викторович вот-вот должен прийти. Стоит Вике прикрыть глаза, как раздается звонок домофона — громкий и звонкий, как сирена, и будит он отлично, с первого раза. Ларри срывается с места и вразвалочку, медленно, уткнувшись носом в ладонь, бредет за хозяйкой. Артур Викторович, лечащий врач Ларри, высокого роста, с длинными волосами и бородой, которую он все мечтает отрастить, но профессия не позволяет, всегда приходит в одном и том же черном пальто и в жару, и в холод, и чемодан у него — не красный с символом медицинской помощи, а напоминает старый английский с кучей пуговиц, заклепок и из очень дорогой кожи. Тихо, напряженно поздоровавшись, Вика пропускает мужчину на кухню, пальто она вешает на крючок — тяжелое, будто военное, да еще, небось, с тяжелой подкладкой. Ларри следует за Артуром Викторовичем, боязно обнюхивает его, чемодан, и зажимается в угол, к своим мискам, подальше. Виктория заходит следом за Ларри и подходит к столешнице, из сушилки она достает большую кружку, которую брат привез из Германии с хвалебными одами, что немецкие авиакомпании надежны, не разбили кружку в чемодане — иногда подобные казусы преследовали его. Артур Викторович любит крепкий кофе, вообще без молока и заваренном исключительно в кипятке. Виктория, молча, пока он достает лекарства, готовит его, и как можно дольше. — Пришли анализы, организм мало справляется с язвами и наростами на костях. Хочу сказать, что его подвижность и способность ходить — что-то из разряда фантастики. — Он счастлив ходить, а не лежать, и делает для этого все, — отрезает Виктория. — Из последних сил. Каждое слово врача, каждое действие, каждый звук: шелест упаковкой от шприца, открывание крышки баночки с лекарством, каждый глубокий вдох и выдох — все, как раскаленный нож, впивалось в тело, обжигало, проникало во внутрь, в самое сердце, желая отрезать кусок, сломать, добить. Ноги окончательно обмякли, Вика присела перед Ларри и взглянула в глаза, наполненные болью, непониманием, отрицанием, в них так и читалось «Я буду жить, я еще могу быть рядом, я не оставлю вас, я пройду, я выстою, это еще не конец». Но каждый день, особенно последние, давались с трудом, Ларри затухал на глазах, и какова причина, что огонь еще горит, никто не знал. Только в душе он преследовал свою цель, и она — не завершить их юность, не найти себе замену, не просто стать воспоминанием. Он совсем как человек, не собака, а член семьи, тот, кто сблизил всех когда-то, провел, держа вместе, тот, кто выполнил свой долг. Виктория осторожно держит лапы Ларри, ее мышцы напряжены, руки дрожат, становясь еще холоднее. Пес не скулит, не шевелится, его взгляд прикован к игрушке — наверное, успокаивает. Врач не произносит ни слова, не говорит, что он хороший мальчик — он видит, что еще одно слово, и хозяйка сорвется, и если не выгонит его, то останется дома в слезах и переживет последний этап жизни питомца слишком болезненно. Последний укол позади, и Ларри с благодарностью облизывает руку Артура Викторовича. Врач улыбается ему в ответ и делает глоток кофе. Он морщится, и Вика не понимает, от горечи ли это, потому что она насыпала одну лишнюю ложку кофе, или потому, что ему и самому больно, а кофе снимает камень с души — как никак, а с ним он провел уже целый год. — Спасибо. В очередной раз, — давит девушка и забирает со стола пустую кружку. В ответ Артур Викторович протягивает листок с анализами и выписанными препаратами. Они — слабые, но для поддержания работоспособности вполне сойдут. За этот год Виктория уже успела выучить каждое название, каждое действие, то, от чего лекарство, во сколько и по сколько раз ее давать. Раньше Ларри вытягивал Одинцову, а сейчас это приходится делать ей. Артур Викторович уходит молча, бросив лишь «До встречи, надеюсь», дверь за ним закрывается сильнее обычного, сверху что-то вновь трещит, слышны легкие постукивания, а затем все замолкает, будто застывает и погружает квартиру в объятья тишины.

***

Пальцы быстро бегают по клавиатуре, на ногах, посапывая, расположился Ларри, подпирая ноутбук и, кажется, согреваясь о него. Дверь предательски, еле-еле открывается, замок заедает на половине оборота — негромко слышны пару ругательств и шелест пакетов. Для ключей Жени все привычно — он поломал их недавно на работе, а пойти поменять их никак не может. Через зеркало Виктория наблюдает, как он тихо ставит на пол пакет из ближайшего супермаркета, внутри — Чебупели и майонез. Он включает свет и снимает джинсовку, вешает ее на свободный крючок. Заметив взгляд сестры, Женя машет ей рукой и стремительно направляется в комнату. — Я войду? — Ты и так уже здесь. Как смена? — Как обычно, куча клиентов и чаевых от прекрасных дам, как самому красивому работнику. — Боюсь, от Леши так и веет, что у него есть дама, да такая, что другим глотки перегрызет. Он без них точно не пропадет. — Без внимания или чаевых? — И того, и другого. Одинцов отводит взгляд и смеется. — Что же, даже если так, то для тебя у меня все-таки есть новость. Мои знакомые, мягко говоря, всякие миллионеры, через своих друзей, приятелей и так далее раздобыли нам два приглашения на вечеринку в казино, завтра, в шесть. — Я завтра во сколько только из университета выйду и… — Вик, не начинай, не каждый раз бываешь в таких роскошных местах, там и вино дорогущее, и еда, — глаза Жени буквально горели. — Думаю, кто-то из твоих программистов или дизайнеров тоже там будет. Это неплохой шанс завести полезные знакомства. Да и я там буду, видела бы ты мой костюм на завтра. Одинцов удаляется, перед этим положив две небольших именных билета на тумбочку. — Надень свое лучшее платье, сестра! А за Ларри не беспокойся, я вернусь к нему пораньше. Как он, кстати? — Пока держится. Девушка гладит пса по голове, осторожно, чтобы не разбудить, чешет за ухом. «Пока держится» — фраза вертится в голове и, почему-то, даже успокаивает. Стоит освежить голову на этой вечеринке, узнать, как живут высшие слои Петербурга, и вспомнить, как это, когда музыка оглушает, раскрепощает бокал шампанского и люди становятся более открытыми и дружелюбными. А, может, там все совсем иначе. Возможно, все деловые личности делают один глоток и беседуют на тему политики, экономики, сплетничают и обмениваются контактами для дальнейшего сотрудничества. Все-таки они — элита. И раз уж ей выпала честь оказаться среди нее — это будет весьма полезно.