Найти выход

Дверь в ванную открывается, оттуда выходит Вика в футболке с драконом, одолженной у брата, и в его же спортивных протертых штанах, которые уже давно используются им как домашние. В руке — расческа с волнистыми зубцами, черная, с изображением золотой короны на обратной стороне. Виктория осторожно проводит ею по только что завитым в аккуратные, будто нарисованная широкая спираль, кудрям, пушит их, чтобы они казались более естественными, и возвращается к своей оставленной на столе чашке с уже остывшим чаем. И к Тихону, немного полному парню с рыжими курчавыми волосами, веснушками, которые полностью усыпают щеки и нос, в круглых очках и возраста на год старше Жени, увлеченно рассказывающему о том, как вновь нашел приключения на пятую точку. На них ему везло особенно, но он так же особенно избегал и их последствий. Еще чуть-чуть и, с его слов, он поверит, что носит в себе амулет. — …а потом я отвез ее домой, на том и расстались. Дома, правда, пришлось стирать рубашку от туши и помады. — Это лучше, чем она будет трясти с тебя деньги, как из мешка. — Я чуть было в кредит не влез, если бы не твой брат. Мне двадцать восемь, а голову она вскружила, как мальчику. — Знаешь, изначально Света казалась мне хорошей девушкой со своими причудами и весьма своеобразной. Все мы не идеальны, как говорится, — девушка водит ложкой по кругу по дну чашки, взгляд цепляют чаинки, превратившиеся в небольшой вихрь. — Куда, кстати, она собиралась направить деньги? — В свое новое дело, третье за два месяца. Теперь это, кажется, недвижимость. — Лучше бы по специальности работала — хорошие адвокаты людям нужны, особенно когда профессионально чешешь языком. — Не пошла и не пошла. Не буду убиваться и скажу, что я даже рад такому исходу. Во всем. Вика соглашается — с непостоянными и легкомысленными (с таким характером хорошо бы иметь подвешенный язык, но у Светланы нет и его), у которых на уме только клубы и желание сгрести побольше денег без особых усилий за красивые глаза, лучше распрощаться навсегда и никогда больше о них не вспоминать. — Останешься сегодня на вечер? — Светская жизнь — это, конечно, прекрасно, но я обещал помочь Лешиным родителям с машиной, что-то у них барахлит, а новую брать не хотят. Да и бываю я на них столько раз за месяц, что уже устал, — Тихон как-то с печалью усмехается. — Как у них прошло знакомство? — Вроде Настя им понравилась, больше переживал Леша — у него всегда ожидания завышены. — Без конфликтов? — Пришлось подстраиваться, но для нее это вовсе не проблема — тот еще психолог. Семья их всегда напоминала царскую, такую, где приходится держаться с высоко поднятой головой, где принято обучать манерам, танцам и этикету с раннего детства, где твердят, что тебе, юному и еще беззаботному, уготована великая роль и ты должен работать ради нее на износ, каждый день, забывая о своих желаниях и увлечениях. Фамилия подтверждает позицию и роль — слово их семьи всегда было востребовано в кругах петербуржской знати — Романовы. И Алексей, как единственный наследник, холоден и тактичен так же, как его родители. Он бы, наверное, погряз в делах, бумагах, учебе, в ноше своего статуса, в проблемах, которые он всегда держал в себе, если бы не бывшие одногруппники — с ними он перестал быть отчужденным, наконец, побывал в клубе и впервые напился, доверился, познал любовь и набрался смелости отказать родителям в их требовании продолжить семейное дело, стал не только отличным директором роскошного ресторана, но и другом всем его сотрудникам. И живет он — на широкую ногу. В хорошем смысле. — И насколько они были рады новой личности в их доме? — Его отец вздохнул с облегчением, а Лариса Федоровна давно смирилась с тем, что в роду Романовых началась новая эпоха, и, на удивление, приняла с улыбкой. Вика довольно хмыкает и смотрит на часы — почти пять. На элитный вечер девушка решает опоздать и приехать в самый разгар, когда всех главных гостей уже представят, не оставив никого без внимания, организатор выступит с речью и поднимет тост за здоровье и величие, за их богатство и положение, за то, что в этот вечер им удалось отвлечься от привычных будничных дел в своих офисах и собраться, и после все разбредутся в поисках компании тех, кто разделяет их род деятельности, и с удовольствием поддержит не только разговор, но и желание выпить и расслабиться со своими партнерами. Туда, возможно, и получится затесаться — все-таки в определенных сферах Виктория тоже хороша. И она в этом уверена — в груди екает сердце, и Одинцова подрывается с места, как ошпаренная, забирает пустую кружку у Тихона, следом — свою. Обе отправляются в раковину. — Давай я помою, иди собирайся. В вечер пятницы в центре пробки. — Не стоит, назначенного времени нет. — Я настаиваю, — Тихон смотрит на нее убедительно. Девушка сдается и качает головой в знак благодарности. На кровати мирно сопит Ларри, рядом, на полу, стоит миска с водой — сегодня ночью ему было плохо, но сейчас он довольно спит и с утра даже смог выбраться на улицу нежно покусать тойтерьера. Девушка растворяет новый назначенный Артуром Викторовичем препарат в воде — витаминный порошок — и чешет пса за ухом, в ответ он, облизнув руку, пыхтит и переваливается на другой бок. Утром пришлось покопаться в старых вещах, тех, которые убраны с начала университета, когда хотелось выделиться и не было лень ради этого вставать раньше, с выпускного класса школы и в тех, что не наденешь, как повседневную одежду, разве что в клуб — блестящих, ярких, слишком открытых. На одной из вешалок красовалось платье, которое было сшито лично на нее их семейным дизайнером специально на съезд в Москву — тогда бабушка передавала роль директора бизнеса ее с Женей матери со всеми фанфарами, громкой популярной на тот момент музыкой и большим ужином в Москве-Сити, а сама, как полагается всем выполнившим свой долг, довольно пританцовывая и с широкой улыбкой на лице, ушла в закат с бокалом шампанского и кошкой под боком, осела в коттедже с небольшим огородом на заднем дворе и ведет свое дело уже в помощниках у своей дочери, Александры Сергеевны. Сейчас это платье, серебряное, на бретельках, чуть ниже колен, с декольте до миниатюрного пояса-банта, с такого же цвета сеткой и блестящими узорами-завитками на ней, полностью укрывающее наряд: с рукавами-буфами от запястий до плеч, а дальше — свободно к шее, на грудь, спускаясь до конца и приминаясь лишь на талии — висит на ручке старого шкафа; внизу — черные туфли на высокой платформе с ремешками и тонких каблуках. Вика падает в кресло и достает небольшой, но забитый прозрачный органайзер с косметикой, берет только яркое, под цвет платья: блестящие тени, подводку и темно-бордовую матовую помаду, быстро, словно набитой рукой, наносит все на лицо, ориентируясь на деловую фотосессию какой-то иностранной модели, и еще пять минут подтирает неровности от рисования помадой — обычно она пользуется светло-коричневым карандашом в малых количествах, который на четко выраженных губах едва заметен. С этим же цветом пришлось повозиться. Платье надевается с особой осторожностью, застегивается с небольшим усилием; на шею — кулон с маленьким серебряным ключом и бриллиантом посередине, несколько колец с едва заметными камнями на пальцы; в волосы — диадему, напоминающую корону, с зубцами, на концах которых красуются хрустали, жемчужины обрамляют по периметру с небольшим отступом; сверху девушка надевает персикового цвета кожаную куртку, на ноги — туфли, и становится ростом почти до плеч Тихона. Одинцова целует Ларри в мокрый нос и выходит в коридор, звонко стуча каблуками по ламинату — Золоторев уже собран и читает журнал, который вчера увлеченно читала Настя. Что же, переходит из рук в руки бывшим одногруппникам, и все останавливаются на той же странице в конце, на той, что переливается в бело-сине-черных тонах, а сверху красуются большие буквы. Он отрывает глаза от статьи и окидывает девушку заинтересованным взглядом, снизу вверх, задерживается на немного потрескавшихся губах, а следом — на диадеме, легко поблескивающей в коридорном тусклом свете. В чувства приводит легкий тычок зонтом Тихона в грудь: они уже опаздывают, и нет времени на любование. — Прекращай так внимательно меня осматривать, — без капли стеснения произносит девушка и трепет другу волосы. — Хорошо выглядишь, — подмигивает Золоторев и забирает зонт. — Надеюсь, ветер пощадит твои кудри. Свет за ними на этаже гаснет. На улице — вновь дождь, и на этот раз обещанный (с ночи Вика позаботилась об этом вопросе). Ветер ударяет сильным потоком в лицо стоит Одинцовой выйти за пределы порога двери подъезда, и это заставляет ее опешить и схватить покрепче небольшую черную лакированную сумочку с ручками-цепями. Зонт над головой расправляется, и вот уже большие капли не долетают до лица, как бы желая смазать весь макияж, оставляют свои следы только на колготках в цвет коже и туфлях. До машины, черной Хендай, единственной припаркованной возле подъезда, будто все соседи внезапно пропали, они добираются быстро, так же быстро и прыгают в нее — Вика уже и забыла, каково это, бегать на каблуках. Последний раз она надевала их на Новогодний бал в университете, организованный по желанию студсовета, и тогда из-за параллельной группы на высокой платформе пришлось не только танцевать. Она осматривается — в салоне все выполнено в дорогом стиле: из светлого дерева двери и вся водительская панель вместе с коробкой передач и бардачками, мягкие сидения, обтянутые белой кожей, на потолке небольшое окно, по которому особенно сильно и звонко барабанит дождь. Тихон негромко включает любимый плейлист, который он слушает изо дня в день, который звучит в машине всегда, когда он куда-то едет; первая песня — Twenty one pilots, «Chlorine», и под нее машина плавно подается вперед. Песня одна за другой сменяют друг друга: Нико Сантос и его «Play With Fire», «Bad Romance» Джея Смита, несколько композиций Imagine Dragons, сейчас играет одна из первых песен Бьенсе. Еще с начала поездки девушка удобно разложилась на просторном заднем сиденье: под головой белая плюшевая игрушка-кролик, ноги до колен заброшены соседнее место, и укрыта она теплым пледом с изображением того же кролика — все юного племянника Тихона. Окна, в той части машины, где располагается Виктория, закрыты темными занавесками, черным люком — верхнее, задняя половина салона погрузилась в темноту, и ощущения такие — словно дома под теплым одеялом, а не мчишь на роскошную вечеринку. Одинцова с интересом листает профиль в Инстаграм, фото за фото — программист и web-дизайнер, зовущий себя «ZandiRuUS» или просто Владимир Занди, тот, за кем Вика начала наблюдать недавно, с марта, когда тот впервые загрузил большую работу в интернет, с кем мечтает увидеться, чтобы задать несколько профессиональных вопросов и обсудить идеи для собственной работы. Он обещал и твердил, что будет на этой вечеринке. Именно от него она узнала про нее все — проводится в честь открытия еще одного финансового офиса, на первом этаже которого развлекательный центр с дорогими барами и магазинами, элитный пятизвездочный отель и даже казино, куда будет приглашено много гостей, из Москвы, Петербурга, Ростова, Казани и других больших городов — она точно не будет выглядеть там чужой. В наличии много дорогих угощений: морепродукты, редкое мясо и фрукты, которые закупил хозяин заведения, и, конечно же, алкоголь, столько видов, что не сосчитать. Машина делает очередной поворот, на Невский проспект — уже отсюда слышится громкая музыка, и это заставляет Викторию приподняться на локте и взглянуть на вид, что открывается и Тихону — большое количество машин в очереди перед сверкающим неонами и прожекторами заведением, из них, под зонтами, выходят дамы в платьях, которые стоят явно не одну зарплату и мужчины, одетые, в основном, в темные костюмы — вот кто точно не отличается оригинальностью и совсем не задумывается, как в этот раз показать свой многомиллионный доход и статус. — Волнуешься? — Тихон перестаивает машину к тротуару. Виктория по учащенному сердцебиению про себя отвечает — «Да! Да, черт возьми!». Еще бы не волноваться, когда оказываешься там, где знаешь знаменитостей только по их страницам и блогам в интернете, по их работам и редким эфирам, когда они решают похвастаться, что отдыхают на Мальдивах или Бали, едят дорогую кухню и проводят свои вечера в лимузинах с личным певцом и барменом. — Разве что немного, — отвечает Одинцова с наигранной уверенностью в голосе. Золоторев понимает это и больше не задает подобных вопросов. Виктория осторожно складывает «заячью коллекцию» на сиденье рядом и, выводя небольшими ногтями узоры по сумочке, пытается привести мысли в порядок — они тоже люди, тоже ведут себя друг с другом непринужденно, легко, и отличает их от простых людей, что сейчас сидят и смотрят дома телевизор, только количество денег. Что же, и она далеко от них не отстает с такой семьей в Москве и намерениями, планами, целями явно такими же, как и у них. — Оторвись как следует, — Тихон смотрит на нее в зеркало заднего вида. И отдыхать она умеет — рано терять хватку, даже если есть те, кто делает это, определенно, лучше нее. — Я уже нашла себе дело. — Какое? — Владимир Занди. — Тот татуированный блондин? Отличный выбор. Угости и его шампанским, слышал, там такие вкусы будут, что на ногах не держишься уже после первого бокала. — Боюсь, это придется делать ему. Для храбрости. Волнение одолевает ее, а Тихон лишь смеется, как-то по-дьявольски, но в то же время с добротой — чертов мастер по элитным тусовкам. Задняя дверь открывается сразу после того, как машина тормозит. Первое, что видит девушка — опускающиеся длинные локоны, а следом показывается лицо старшего Одинцова. Он протягивает Виктории руку в черной перчатке, в другой держит большой зонт с драгоценными камнями на ручке. — Прошу, миледи. На улице такой ливень, что приходится встречать. — Привет, Женя, — пальцы девушки хватаются за руку брата. Она ловко выбирается из машины и оказывается в теплых объятьях, — А без дождя бы продолжил развлекаться? — Что же, как я мог? Спасибо, Тихон, что подбросил, не буду задерживать очередь, с меня бутылка «Балтики», — быстро произносит брат и машет Золотореву рукой. — Обращайся, дружище, — он вытягивает указательный палец вместе с мизинцем и покачивает рукой в такт музыке, доносящейся на всю улицу. — Хорошего вечера, Одинцовы! Пришлите пару фоток. — Тебе все достанется из первых рук. И от бутылки он не отказывается — довольно качает головой и выезжает на трассу, уступая место другим машинам. — Вот ведь пьяница. — Не думаю, что он сделал это за бутылку пива. Брата Вика редко видит в официальных костюмах — обычно он ограничивается фартуком на смене, под которым одна из многочисленных одинаковых рабочих белых рубашек, заполняющих две полки шкафа точно, и коричневой водолазкой под вельветовые брюки — для всего остального. Пиджак, что сейчас на нем, немного велик в плечах, Вика сразу узнает Лешин, идеально черный со нашивкой знака его семьи и кармашком на левой стороне, он был в нем, когда впервые привел Настю в свой ресторан. И брюки, тоже его, классические, которые Одинцов никогда не приобретет в свой гардероб. Неспеша и вальяжно, с негромким постукиванием каблуков, Одинцовы поднимаются по мраморной лестнице к массивным деревянным дверям, обрамленным узорами птиц со свисающими из их клювов цветками и длинными колосьями, а сверху как бы еще не свитые до конца из переплетений трав гнезда, к которым каждая из них стремится, желая построить основу своего будущего — еще не рожденных птенцов. Дверь для них придерживает пара дворецких, предлагающих уже с порога стаканчик с голубым блестящим напитком — Женя берет два и предлагает один держащей его под руку сестре. Девушка принимает и делает глоток — во рту легкое шипение, а дальше свежий и гармоничный вкус с приятной сладостью и оттенками грейпфрута, ананаса и апельсина. Перед глазами открывается огромный зал все из того же мрамора, яркий свет софитов бьет в глаза и заставляет немного прищуриться, посередине — небольшая круглая сцена с двумя шестами, на которых танцуют дамы в открытых латексных костюмах под пристальными взглядами сидящих на красных диванах мужчин и девушек на их коленях. По бокам на стенах — несколько огромных прямоугольных окон, и закрыты они красными шторами, под стать диванам и сидушкам у нескольких барных стоек. В промежутках между окнами огромные картины в рамах — «Среди волн» Айвазовского, «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха, «Даная» Рембрандта Харменс ван Рейна, а также несколько портретов владельца и его семьи — достаточно большой. Сразу за сценой — две лестницы на следующий этаж, в огромный зал, где танцуют что-то отдаленно напоминающее вальс и сидят за столами в мягких стульях деловые гости, что-то увлеченно рассказывая и обсуждая. Женя, наконец, допивает Авиву и ставит стаканчик на поднос миниатюрной официантке на высоких шпильках, в коротком открытом платье с широким декольте, слегка прикрытыми из-за слипающихся от туши ресниц глазами и уставшей улыбкой — Виктория сразу понимает, что обслуживает гостей на одном месте она уже не первый час, наверняка, с самого начала вечера. Таких, как она, обычно не щадят. Брат проводит ее дальше, сквозь гостей, на второй этаж, и Вика только замечает, что в углу, на сцене гораздо больше, чем внизу, стоит оркестр: человек двадцать, не меньше, а по бокам — еще двери, с золотыми табличками, вероятно, ведущие в другие крылья. Но на этом Одинцов не останавливается — за руку проводит на нависающий над первым этажом балкон с высокими фигурными перилами. Там, внизу, гораздо меньше народу, но кажется он все равно душнее и ощущается, как проходной двор — все пришедшие гости стремятся наверх, к своим «коллегам по цеху», и только некоторые располагаются на первом этаже, проходят к стойке, шведскому столу или в зону отдыха — закрытое тихое помещение в углу. Девушка еще раз осматривает картины, висящие высоко, под потолком, а затем переводит взгляд на запыхавшегося брата, на капли пота, стекающие из-под его волос. Только сейчас Вика замечает, что и над прической он тоже поработал — уложил обычно растрепанные кудрявые волосы и сделал пробор сбоку. — Как тебе тут? На первый взгляд. — Если бы эту встречу организовывала мама или бабушка, было бы легче. — Возможно, я зря… — Нет, — отрезает Одинцова, — У меня здесь появились незаконченные дела, прошу, не беспокойся, — она целует брата в щеку. — Что же, тогда приступай к ним. Меня Синяк ждет в соседнем крыле, — один из богатых знакомых, что вручил Жене билеты за «Честное сотрудничество». — Полчаса, и к Ларри. Расскажешь потом, как все прошло, хорошо?  — Да, если что — будем на связи. — Брось, ты хорошо ориентируешься в подобных местах, настоящий профессионал, помню, как на том вечере в Москве ты чуть не… — Женя! — Понял-понял, сестренка. Быть на связи. Препираться с ней бесполезно — чтобы достучаться еще постараться надо. И все же, одной, без знакомых, все равно не по себе. Будто забрел не туда, куда должен был изначально. Брат растворяется в толпе — она, как волна, с особым удовольствием подхватывает и уносит его в свое быстрое и плотное течение, предоставляя девушку «на берегу» самой себе. Виктория подходит к одной из барных стоек и усаживается на высокое белое кресло с железными широкими подлокотниками: эта оформлена в дорогом современном стиле, где преобладают сочетание двух цветов — белый и коричневый, обслуживают здесь высокие дамы в черных пышных платьях с кружевом, едва закрывающие половину бедра, и простыми прическами — кудри с вплетенными туда локонами цветов, противоположные их настоящему. Из меню Одинцова выбирает «Голубую лагуну» — один из любимых алкогольных коктейлей, а еще тот, что продолжит немного горчащий ананасовый вкус на губах. Пока высокая брюнетка с пышными длинными волосами расхаживает вдоль стойки с ее заказом и что-то, хихикая, обсуждает с коллегой, Виктория достает телефон и вновь переходит в профиль Владимира — последнее обновление сегодня утром, о том, как в одном из торговых центров он берет себе белый костюм с вкраплениями бежевого по краям и на карманах. Что же, сюрприз решил устроить или развлекается с полным погружением? И все-таки, ее цель — он, но не писать же ему в личные сообщения. Чего она добьется? Ему вагон и маленькая тележка таких же фанатов пишет. Когда он ответит ей одной из двухсот тысяч? Возможно, недели через две случайно наткнется, а, возможно, никогда. Смешно. Последняя долька ананаса отправляется в рот, завершая приятный вкус выпитого коктейля. Теперь путь Виктории лежит к оркестру, а если точнее — к другим дверям, у которых стоят по двое напыщенные охранники с высоко поднятыми головами. У них точно можно узнать об искомом госте. Как показывают их семейные вечера — охрана знает поименно и в лицо каждого, кто приглашен, и чаще всего даже тех, кого пришлось впустить по просьбе хозяина. Она не без труда проходит через диваны, поставленные гостями для удобства в несколько полукругов со своими столами, и компании уже подвыпивших приглашенных, которые пытаются втянуть девушку в свою компанию для дискуссий или вовсе пригласить на танец. Черт, эти богачи совсем не умеют пить. Выйти с таким на танцпол — да ни за что! Оступившись о подогнутый край ковра и шепотом ругнувшись, Вика хватается за ручку двери такого же цвета, что и стены — белой и совсем без узоров, ее будто хотели скрыть, но позже об этом забыли. Она легко поддается и резко, что Виктории еле удается устоять, открывается во внутрь, в небольшую темную комнату, освещенную только маленькой тусклой лампочкой под потолком и стоящими на офисном столе тремя экранами мониторов с видами на все доступные залы с камер, среди которых Одинцова мельком замечает и те, которые она не видела в главном помещении: бассейн, смотровая площадка на крыше и подвал со столами для бильярда; По звукам от нажатия клавиш девушка понимает, что в кресле кто-то сидит, но почему-то совсем не обращает внимание на бесцеремонно ворвавшуюся в явно запрещенное место гостью. Однако, это даже к лучшему. — Добрый вечер, — рука осторожно дергает за спинку. — Не подскажете, где я могу найти Владимира Занди? Но сидящий за столом игнорирует ее. Она еще раз, более настойчиво и четко повторяет свой вопрос и с силой разворачивает кресло на себя. — Другой на моем месте уже вышвырнул тебя не только из этой комнаты, но и за двери заведения. Ты вообще знаешь, как говорить с сотрудниками? Подобный ответ заставляет опешить, а дыхание — на секунду прерваться. Перед ней, развалившись, сидит мужчина в черном выглаженном костюме, вместо рубашки — черная водолазка, на шее — кулон в виде волчьего клыка, волосы с объемом уложены на правый бок. Его грудь вздымается и резко опускается, как у взбешенного быка, брови нахмурены, взгляд — выразительный и пронзительный, словно у охотника, направлен в глаза недоумевающей и нежеланной собеседницы, челюсть сжата — не то от желания показать, что лучше сейчас промолчать и удалиться, не то от злобы. Дикой злобы. Мужчина складывает руки на груди, одной рукой перед этим проведя по бороде, и почему-то Вике кажется, что в голове он считает до трех, а что будет после этого — лучше не знать. Нужно быстро ответить, даже если это будет глупо. Ну-ка, как ее учила бабушка... — Раз я присутствую на этом вечере, то и не таким хамам отвечала. — Немного, я смотрю, у тебя их за твою карьеру. — Достаточно. — Вот как теперь, оказывается, оценивается дамский престиж. — Вы — нахал. — И что, побежишь жаловаться? — Нет, но и надолго вы тут не задержитесь. — Запугать меня решила? — Предостеречь от конфликта. — Ты, — он указывает пальцем на ее грудь и разводит руками, — его источник. С каких это пор к незнакомым стало принято обращаться на «ты»?! — Посоветую тебе убраться, — мужчина плавно поворачивается обратно к мониторам и продолжает увлеченно, будто ничего не было, нажимать на клавиши клавиатуры. В мыслях вдруг, как от маленькой брошенной спички в керосин, вспыхивает пожар слов: колких, резких, метких. Они — словно заточенные ядовитые стрелы, которые точно смогут заставить его замолкнуть, и Виктория держит их под четким контролем, но одно движение, будь то ее глубокий шумный вздох или его неверное движение — и они сорвутся с тетивы. Но эта уверенность быстро исчезает, стоит сердцу с силой удариться о грудную клетку. И если не сорвались стрелы, то оборвалась тетива. Виктория принимает решение уйти — а что еще делать? Нет, конфликты она разжигать не будет, лишние слухи и подножки в будущей репутации и карьере по собственной глупости ей не нужны, да и он забудет о ней, как о слабой хромой добыче, которой удалось перекусить шею. Не его уровень. И это злит еще сильнее. Так хочется закричать на него, ударить, чтобы остались постыдные следы в виде ее ладони на щеке, и он ходил с ними весь оставшийся вечер. Нет. Нет-нет-нет. Уйти. Сейчас же. Первое, что приходит в голову после удара дверью — написать брату, а лучше позвонить, вылить в самые родные уши то, что она думает, рассказать все-все-все и быть уверенной, что ее не осудят. А второе, вдогонку — выпить чего покрепче. Ох, как он оживится. Рука копается в сумке в поисках телефона, и, как назло, он на самом дне, под помадой и тушью, зарядкой на всякий случай, беспроводными наушниками и горстью всякой мелочи, что могла выпасть. Стук от каблуков отдает в уши, она будто чеканит одну из многих композиций Рахманинова с фееричным завершением. И вот оно — столкновение. Как последний возвышенный аккорд. Оглушающий звон сменяется привычной для этого вечера мелодией оркестра и неразборчивым шумом толпы, ударами туфель и яркими возгласами гостей у столов с развлечениями. Звезды на ковре угасают не торопясь, блеклое свечение сжимается в одну точку — самую черную в центре — а после пропадают вовсе, одна за одной. Виктория чувствует тепло на своих руках — большие мужские руки поддерживают ее за запястья, осторожно, как фарфор, немного сжимают, в особенности на артерии, что бьется прямо по его большому пальцу. Легкое головокружение сменяет осознание того, что она до сих пор на ногах, а еще — чуть ли не объятьях у незнакомого миллионера, и эта мысль полностью отрезвляет, будто лицо обдали ледяной водой. Вика поджимает губы — как нелепо она сейчас выглядит, и даже хорошо, что он не возится с ней, не предлагает воды, алкоголя или сходить к врачу — она бы точно сгорела со стыда. Но, судя по тому, что он абсолютно спокоен и не произнес еще ни звука, ситуация конфузная для нее одной. Вика поднимает взгляд с узоров ковра на пальцы, обвивающие ее запястья, не задерживаясь, скользит выше, к широким плечам, к рыжим немного отпущенным волосам, к приоткрытым треснувшим с правой стороны губам, а затем виновато смотрит в его глаза — голубые, как освещенное в полдень озеро, придающие внимательному и пристальному с нотой обеспокоенности взгляду выразительность и глубину. — Вы в порядке? — негромко спрашивает он и ослабляет хватку, чувствуя, что девушке стало легче. Вика пользуется моментом — выплетает руки из его пальцев и сжимает их за спиной в крепкий замок. — Да, но удивлена, что стою, — пришлось подбирать убедительные слова — в голове беспорядок, сопровождаемый гудением. — Рад, что без происшествий, — он делает паузу. — Надеюсь. В его «надеюсь» улавливает немой вопрос. И Виктория отвечает на него положительно — кивает. Одинцова ловит себя на мысли, что ей ужасно неловко, несмотря на свой характер и привычное событие для Одинцовых, где, по идее, она должна чувствовать себя, как рыба в воде — нужно было просто уйти, сдержать эмоции в себе и найти иное занятие на этот вечер: подцепить миллионера и потанцевать с ним медленный вальс, без стеснения и сжирающей изнутри совести, выпить вина и послушать симпатичного музыканта, который играет на улице на гитаре рядом с шатрами и мангалами, или же сходить в бильярд — он всегда был любимым развлечением ее семьи. Многие споры удавалось решить именно благодаря ему, особенно между мамой и бабушкой. Просто оторваться, как просил Тихон. А она умеет оторваться. О, это точно. Но сегодня, видно, пришлось взглянуть на другую сторону. Хорошо, что у него в руках не было бокала — он бы точно не выдержал такую скорость, и пришлось бы краснеть за его испачканную одежду. — Вы так спешили… Снова — немой вопрос. Виктория отмечает про себя его умение выудить информацию. — От некоторых особ бежать приходится, не оглядываясь, иначе хорошим не закончится. — Подобное поведение здесь редкость — все решается дипломатично и почти всегда обходится без драк, насколько я это знаю, — собеседник Виктории отводит взгляд в зал, на пары, медленно кружащиеся на одном месте. — Ошибаетесь. — Видно, мне везло. Виктория переводит следует глазами за ним, смотрит туда же — сквозь толпу. Они стоят молча, будто наблюдая за чем-то навсегда уходящим, куда-то вместе с этим пропадает неловкость. Продержится точно до следующей встречи с ним взглядом. Одинцова слышит ноты его парфюма — недорогой и мягкий, отдающий дорогим горьким шоколадом. И сам он, как плитка этого шоколада — от его холодного, но галантного общения, которое привлекает далеко не всех, отдает своим, особенным ощущением. Его не сравнить с горечью — что-то более изысканное: яркий, но терпкий, тающий во рту вкус. В его изящной и жилистой руке гармонично смотрелся бы стакан с коньяком — неразбавленным и крепким, горчащим и жгучим — который он держал бы тремя пальцами, отогнув оставшиеся два, и пил бы не спеша, переплетая вкусы вместе с дольками этого самого темного шоколада. — У вас руки мягкие, — неожиданно произносит он, когда оркестр замолкает. И Виктория, опешив после своих мыслей, думает, не послышалось ли ей. — Любима буду, значит. Крепко. Ответ — усмешка и теплая улыбка. — Могу ли угостить вас шампанским? — он протягивает ей руку ладонью вверх. Безотказная просьба. — Сергей Разумовский. — Виктория. Одинцова, — девушка кладет свою руку в ответ. По тому, как Сергей задержал ее ледяные и влажные пальцы, что едва сгибались, она догадалась, что он понял ее волнение и беспокойство. — Можно, думаю, перейти на «ты», так будет комфортнее, ты не против? — Не против, Вика. Вика. Ви-ка. От него ее имя почему-то звучит как-то иначе. — И, пожалуйста, не бери в голову это столкновение. Рассчитались знакомством и шампанским, какое ты, кстати, любишь? Одинцова следует за Сергеем, держась правой стороны — шаг у него медленный, он будто сам наслаждается всей этой суматохой, тем, что мимо бегают официантки, толпой гуляют гости и ни на секунду не умолкает голос толпы. С ним оказалось легко выйти на контакт — она кажется простым, одет не вычурно: рубашка без галстука, черные брюки, в карманах которых он держит руки, и белые дорогие кроссовки, не предпочитает купаться в овациях от других гостей и так же вежлив и тактичен с ними. И все же, как бы ни было легко и свободно, загадка в нем оставалась. Интереснее, чем у тех женщин, которые пытались ею обаять объекты своих воздыханий. Вика отвечает, что предпочтет сладкое, желательно из Франции — «Veuve Clicquot Ponsardin», в котором великолепно сочетается мягкий вкус, сбалансированная свежесть и тонкий букет ароматов белых фруктов, ванили и теплого хлеба. — Отличный выбор. Сергей смотрит немного удивленно — она, определенно, хороша в качественных и признанных миром сортах шампанского. Обычно, такими знаниями располагали только аристократы. Виктория. Как королева — живописная, сильная натура. Это имя ей, безусловно, подходит. Бармен приносит три бокала шипящего и пузырящегося напитка. — Я взял один коллеге и другу по совместительству. — Ты не один? — Нет, но он потерялся где-то здесь. Я предположил, что он пошел на крышу, — слова Сергея звучат обеспокоенно. — Мой телефон сел, поэтому я не могу ему позвонить. Понимаешь ли, я не часто остаюсь наедине с собой. Правильно — что делать на таких мероприятиях одному? Или дело совсем не в этом — он увидела это в его глазах, что рассматривали пузырьки в бокале, определила по пальцам, что туда-сюда поворачивали его за ножку. — Все-таки стоит сходить на крышу. Разумовский не предлагает других вариантов. Он берет бокалы и указывает на лестницу наверх. Виктория ровняется с ним, подстраиваясь под темп ходьбы. Чтобы сказать Сергею что-то приходится высоко поднимать голову — он очень высокий, а ведь она на платформе точно не ниже пяти-семи сантиметров, а каблуке — тринадцати, и достает ему всего лишь до плеча. Сергей с каждым шагом кажется ей все более загадочным и выделяющимся среди находящихся здесь — он будто покинул густой темный туман, где не видно ничего, где хорошо скрыться, где тихо и слышно только собственное дыхание. Викторию удивляет, когда он подает голос: — Какую сферу предпочитаешь? — Занимаюсь веб-дизайном. И учусь по этой же специальности. — Сколько ни прошел столов — одни экономисты да политики. Поэтому ты была одна? В яблочко. Но такая внимательность пришлась по душе. — И не только поэтому. Я приехала с братом, хотела кое-кого… — Сергей, мать твою! — громкий, резкий и до ужаса знакомый голос доносится со спины. Разумовский оборачивается — на него, словно непостоянный танцующий ураган в грозу, надвигается, бесцеремонно протискиваясь между людьми, мужчина в черном костюме, в руке он с силой сжимает пиджак. Виктория узнает — тот самый из комнаты с мониторами. Вот, кого он так старательно искал и кого она на самом деле потревожила — казалось бы, какой друг с таким характером. Наглый и циничный — сплошной контраст. — Олег? Да-да, я здесь. Наконец-то, — эти слова будто срываются с языка, он произносит их быстро, одно за другим, с волнением и хрипотцой. За облегченным выдохом на губах появляется расслабленная улыбка, и он игриво поднимает руки, согнутые в локтях, вверх — сдается, как маленький мальчик, во время прогулки убежавший от отца. — Шампанское будешь? — Знаешь, Сережа, что я буду? — Олег будто и не замечает Одинцову, стоящую рядом с Разумовским, его взгляд, направленный в голубые глаза — вырвавшиеся из дул две пули, точно знающие свою цель. — Извини, «Брауни» разобрали прямо передо мной. Олег, тяжело вздыхая, опускает голову и принимает из рук Разумовского сверкающий от узоров в виде витков из камней Сваровски бокал. — Черт, хорошо. — Я прощен? — Сергей забирает из стискивающих пальцев пиджак, накидывает на плечи — посередине он оказывается немного помятым. — Предупреждай, как взбредет свалить в другой конец здания. Куда пойдем? — он бросает надменный взор на девушку, стоящую немного позади Разумовского. — Твоя сопровождающая? — Знакомая, — холодно отвечает Разумовский, — Гостья, коллега, как хочешь, но не сопровождающая. — Ясно, — отрезает Олег. — Олег, я все понимаю, но… На удивление, он протягивает руку первым, несмотря на то, что пространство между ними накалено до самых высоких температур. — Олег. Волков. Больше о себе он не говорит. — Виктория, — девушка переходит на его манер. — Одинцова. Одинцова жмет руку, сухую, грубую и морщинистую, немного меньше, чем у Сергея, но кажется она намного крепче. На пальце она чувствует большой перстень, на ощупь — чья-то голова: уши, острый нос и неровности, имитирующие шерсть. Когда Олег опускает руку, она разглядывает волка с голубыми, как цвет глаз Разумовского, камнями в глазницах. — Новая особа, раньше не видел. — И мне приятно познакомиться. — И мне увидеть вас вновь. — Вновь? — озадаченно спрашивает Сергей. — Олег, ты и без меня отлично развлекаешься. — В служебной комнате, как же, — Виктория усмехается и заправляет выпавшую прядь за ухо. — Как тебя туда занесло? Волков подхватывает нить: — Когда она искала твой «неповторимый оригинал». Вика закатывает глаза, а Сергей смеется, немного запрокинув голову. Их бокалы опустошены и отданы одной из десятка официанток. Той, что забирала у Сергея последний, он явно приглянулся — пыталась развести на пикантный разговор, обвивалась вокруг него, как змея, и приглашала куда-нибудь в тихое место, где будут только она и Разумовский. Заметив на лице друга неловкость и явное нежелание оставаться наедине с высокой и фигуристой, почти его роста, брюнеткой, Волков понятно и доходчиво объяснил, что ей лучше продолжать собирать бокалы и ублажать других посетителей, пока ее с огромным удовольствием не вышвырнули отсюда, а деньги оставили себе на очередные развлечения. — Ну что за девиц он нанимает? Виктория вспоминает, что на их вечерах бабушка никогда не позволяла своим горничным и охране флирт и соблазнение гостей — здесь у них не клуб и не заведение для дам легкого поведения, пусть наслаждаются этим в другом месте, но не у нее на диванах и роскошных туалетах. — Здесь за такими уследить невозможно, — с огорчением отвечает Вика. — И никакие жалобы не помогут — люди развлекаются и всем плевать, уведут ли кого-то за угол. — Впрочем, и такие есть. Рад, что в меня что-то не полетело, — отшучивается Сергей. — Вика, составишь нам компанию, внизу вроде стало посвободнее? Одинцова кивает и пристраивается со свободной стороны от Разумовского. Они, отпустив за напитками Олега, занимают три мягких кресла вокруг сцены, на которой уже не танцуют девушки, сейчас это — место для фотографий на фоне круглых ворот из фиолетовых цветов и свисающей деревянной таблички с названием дома, ее эмблемой и посаженными по углам ненастоящими белыми голубями. Волков возвращается с черным журнальным столиком и стаканами с апельсиновым соком — трое сошлись на одинаковом выборе. Чокнувшись, они отпили немного содержимого. После этого Олег достает из кармана телефон, кажется, это старая модель Айфона — еще небольшая и для кого-то очень удобная — и зарывается в него, оставляя Викторию с Сергеем наедине и давая понять, что в дальнейшую беседу вливаться не хочет. — Так кого ты искала? — не без интереса спрашивает Разумовский и ставит стакан на колено, прокручивает в одну сторону, за затем — в обратную. — Владимира Занди. У меня на него были планы. — Он заболел, лежит дома с температурой под сорок и ангиной. Попал под дождь сегодня утром, и когда мы общались, я ненавязчиво намекнул ему, что с таким иммунитетом лучше будет осесть в Москве или где-то южнее. — И что он ответил? — Сказал, что Петербург — его вечная любовь, и она навсегда, процитировал какую-то строчку из «Онегина» и завалился спать. — Не думала, что он ценитель Пушкина. — Его девушка влюбилась в него после прочитанных им стихов Бродского. Но меня привлекает другое — Есенин или Достоевский, если говорить о прозе, но читаю я сейчас мало — углубился в проекты. Большая часть пришлась на детство, когда мама читала, — в глазах Разумовского вдруг потух огонек, яркий и теплый, тот, который еще сильнее освещал их небесный цвет, с которым он так увлеченно рассказывал ей о литературе. Взгляд Сергея проваливается на сок, что медленными и спокойными волнами переливается от одной стороны стакана в другую, а затем, как ошпаренный, он возвращает его обратно, договаривая: — И уроки в школе. А ты? Виктория ожидала, что сейчас, после того, как он резко прервался, придется остановиться оставить эту тему, но вопрос отрезвляет — Сергей смотрит на нее, ожидая ответа на свой вопрос. — Блока, — она запинается, — И Ремарка. И комиксы очень люблю. — Недалеко ушли. Ответ заставляет улыбнуться. — Знаешь, — добавляет Разумовский, допивая напиток залпом и ставя его обратно на столик. Его движения — плавные, так же плавно он откидывается на спинку кресла и забрасывает ногу на ногу, пальцы, сплетенные в замок, он оставляет на коленях, — мой интерес к произведениям нашел отражение в моем занятии — обычно, герои остаются несчастными и одинокими, никто не слышит их истин, и единомышленников они не находят. Реальная жизнь, как списана со страниц книг, и мне захотелось помочь — я создал соцсеть, многофункциональную, аналогов которой еще не видел; притом, она конфиденциальна — никто не знает личной информации других пользователей, например, переписок и истории поиска. Даже я. И я считаю этот ход в вопросах комфорта и безопасности правильным, раз они не нашли этого в других сетях. Его голос звучит уверенно — как порыв души, ни о чем он так уверенно не говорит, как о своем проекте. Он не ходил вокруг да около — погружает и сразу называет все его достоинства. А минусы? А где они там, где человек волен быть собой? Только, наверное, то, что нельзя будет остановить внезапно начавшийся бунд или травлю — Сережа предоставлял людей самим себе, их совести и способности зайти настолько далеко, насколько смогут, а сам он наблюдает это, как король с высокого трона, но в тумане, раз, по его словам, он не сможет их контролировать. Даже так он отмажется от властей, а долг перед собой и людьми исполнит. Виктория лежит боком на подлокотнике кресла, ноги, как и у Разумовского, закинуты друг на друга, она подпирает одной рукой голову, а вторая лежит вдоль тела, тонкие пальцы постукивают по бедру в такт играющей на фоне их разговора музыке. Немного запутанные волосы вьются по плечам, и только некоторые пряди спускаются на грудь, накрывая сетку. Кивком она дает понять Разумовскому, что заинтересована и готова слушать его дальше. — Через несколько дней у меня ее презентация, которая должна пройти на высшем уровне. Половина здешних будет там точно — все-таки, она имеет очень большие перспективы стать одной из самых удобных и безопасных в России. — Других проектов у тебя не было? — Нет, это первый после написания коротких пробных программ для навыка и взлома. На них я даже хорошо поднимался и благодаря ним искал тестеров и коллег по делу, но никогда не представлял, как что-то полноценное — я бы, наверное, уже десять раз за это посидел. Но «Вместе», так называется соцсеть — полностью мое дело и моя инициатива еще с университета. — Что же, мы одного поля ягоды. Мой диплом — сайт и дело, где я хочу развиться. Теперь пришло время слушать Сергею. — Статьи, общение, алгоритмы подбора дневной и недельной музыки, лента, возможность как читать, так и вести блог. Сейчас я веду работу над «Асей», виртуальной девушкой, которая работает системным навигатором и собеседником вместо меня — та еще проблема, учитывая, что с программированием я дружу мало и изучила его только для этого, больше специализируюсь на дизайне. В общем, это универсальная сеть, проба и боевое поле. И больше напоминает Twitter, только с большим размахом на статьи и различные материалы. — «Марго» было жалко отдавать на растерзание, — он улыбается, не загадочно, не ехидно — так улыбаются те, кто горит работой: внутри, снаружи, неважно. И сейчас он зажегся, как спичка. — Она отличный ассистент и собеседник — решил оставить на нее свой офис, в подобном «теле» жить будет проще и удобнее всем: и мне, и коллегам. Останется только дописать несколько новых команд, хотя я порой и вовсе не ощущаю, что говорю… с искусственным интеллектом. От соседнего стола к ним подходит официантка и забирает пустые стаканы. — Вам нужно что-то еще? Сергей смотрит на Одинцову, которая отрицательно качает головой, а затем на Олега, что-то до сих пор увлеченно печатающего и листающего — он бросает короткое «ничего». — Нет, спасибо, — отвечает Разумовский. И девушка поспешно удаляется к следующему столу. — Твоя работа интересна и необычна — я представляю ее как красочный сайт, учитывая, что больше функций там для явных ценителей искусства, — подытоживает Разумовский. — Спасибо. Ее слова звучит гордо, будто она никогда ни в чем не сомневается, будто все, что она делает — таковым быть и должно. Она расправляет плечи и заправляет волосы за ухо, поправляет съехавшую на бок диадему. — Есть ли тестовая версия? — Приходится проверять его работу, но не в открытом доступе. Но для тебя, думаю, это не проблема. — Мне было бы лучше узнать… — телефон вибрирует в кармане брюк, и Разумовский, достав, смотрит на экран — коллега. — Извини, это с работы. — Ответь. Вдруг что-то срочное. Сергей не сразу попадает на кнопку «принять» — его телефон такой же маленький, как и у Олега, даже чехол один и тот же — с большим персиком. Интересно, как он уболтал Волкова на такой? Он прижимает телефон к уху, а пальцем на второй руке закрывает другое, сосредоточенный взгляд прикован к лакированным туфлям — видно, в такое время с работы его тревожили нечасто, и воспринял он это, как знак чего-то серьезного. — Да? — несколько секунд он молчит, и с каждой его выражение лица меняется от спокойного до раздраженного. Тишина заставляет и Олега оторваться от экрана и многозначительно и легкой опаской взглянуть на друга. Вскинув бровями, он, наконец, отвечает, пока Олег, уже все поняв, закатывает глаза и утыкается обратно в экран мобильного: — Что разбила? Завьялова? Вы там в своем уме?! — Простите, Сергей, она плохо знает закоулки этажа, — слышится из динамика. — Она два месяца работает, Лия! Черт… — Разумовский мычит, зарываясь рукой в волосы. — Не трогайте ничего. Рабочий день закончен. По домам, завтра разберусь. Не дожидаясь ответа, он кладет трубку и отключает телефон. — Что-то случилось? — На работе… конфуз с новой работницей. — Очень неуклюжей работницей, — раздраженно добавляет Олег. Он уже застегивает пиджак, зная, как поведет себя Разумовский. — Прошу прощения, Вика, я должен ехать, проверю студию, мало ли придется провести там всю ночь. Еще не знаю масштаб катастрофы. — Масштаб катастрофы придется отчитать. — Олег… — Сережа, не будь тряпкой! — Тогда я тоже поеду, — Вика шумно поднимается с кресла, прерывая начинающийся конфликт, каблуки звонко ударяются о кафель. Делать ей здесь больше нечего — все, что хотела, она здесь сделала — даже не увидев Занди, она отлично провела время с новыми знакомыми, а оставаться одной не кажется заманчивой идеей. Сергей кивает, надевая пиджак — ее слова не требуют возражений и вопросов: — Закажи ей такси, Олег. Они останавливаются под крышей недалеко от входной двери — на улице все так же льет шумный дождь и громыхает гром, над домом сверкает яркая фиолетовая молния, глухой отзвук превращается в громкий, резкий, раскатистый гул. Зонт Сергея расправляется с похожим, но коротким и более приятным звуком, он оставляет его под углом, защищая от порывистого ветра. Волков быстро заказывает такси, одно — для него с Разумовским из их студии. Машина Одинцовой приезжает быстро, под очередной грохот — пора уходить. — Спасибо за вечер, — скрепя зубами, произносит Виктория — на улице помимо дождя и молний еще и до ужаса холодно, ветер бьет по ногам сквозь зонт, заставляя колени дрожать. — И тебе, — бросает Сергей. — Будь осторожна. Виктория бегом добирается до машины — по лужам и скользкой лестнице, она чувствует, как по лицу и волосам неприятно стекают ледяные капли, падают на ноги, на платье, а кудри, до этого пышные и аккуратные, липнут к лицу. В окне она видит спорящих Сергея и Олега — и инициатор точно второй, она понимает это по тому, как он немного резко и эмоционально двигает руками, Разумовский же просто заботливо держит над ним зонт. Они похожи на ругающуюся семью, где терпеть друг друга — не проблема, а даже радость, ведь равнодушие, даже малейшее, способно было бы их убить. Они несутся по почти пустому Невскому проспекту под тихое радио и песни «Нервов», за окном почему-то начала раздражать желтизна от фонарей. Водителя она почти не видит, но видит его жилистые руки на руле, он молчит, но слышно прерывистое немного жуткое дыхание. В кармане вибрирует телефон, когда взгляд снова приковывается к пустым улицам Петербурга — Женя. Глаза округляются от увиденного, ком подкатывает к горлу, а сердце делает тяжелый удар, с острой болью сталкиваясь с ребрами: «Вика, срочно!» И адрес — адрес ветеринарной клиники. Следом — ее имя, еще одно, и еще, и еще, последнее написано большими буквами. — Прошу, разверните машину, — голос дрожит, каждая буква дается с трудом. Сердце бьется, и бьется, и бьется, больнее и больнее. Она показывает адрес, присланный братом. — Прошу… «Он умирает, оторвись ты от этих богачей» Она отправляет в ответ, едва попадая по клавишам:

"Я еду. Уже близко. Поцелуй его от меня. Пожалуйста"