семнадцать мгновений весны

— сокмин-а, — сунён заходит в комнату, когда сокмин складывает неглаженые футболки в стопку на краю кровати, и стягивает рубашку через голову, не удосужившись расстегнуть пуговицы. — я содрал родинку со спины. можешь посмотреть? он поворачивается к сокмину спиной, но сокмин всё равно успевает увидеть его ключицы, когда подходит к нему ближе и проводит по его голым плечам ладонями, и чувствует только кожу и мышцы под ней, и засохшую кровь аллергии или акне, или ещё чего-то, в чём сокмин без дерматологического образования не разбирается. — ты просто кожу расчесал, — говорит он и делает шаг назад, чтобы сунён мог одеться. — это не родинка. — спасибо, — сунён вздыхает с облегчением и оборачивается к сокмину, прижимая рубашку к груди. — ты уже ужинал? — сокмин отводит взгляд на стену и кивает, хотя он не ужинал. — ладно, — сунён хлопает его по плечу, и на его запястье звенит браслет, который он стащил у сынчоля, и от него пахнет арахисовым маслом и солнечным светом, и глупостями, и любовью. — ещё раз спасибо, сокмин-а. сунён выходит на кухню, где сынкван с криками просит его одеться, а сокмин остаётся в своей комнате среди голых стен и несложенных неглаженых футболок, голодный и возбуждённый. сокмин знает тело сунёна и знает сунёна самого почти так же хорошо, как знает себя и своё тело. может, потому что они живут вместе уже почти четыре года или потому что сунён всегда телесный, в движении, в прикосновении кожи к коже, и это его способ коммуникации. сокмин думает, что его способ коммуникации не тактильность, но тактильное голодание, и поэтому они совместимы на физическом уровне. сунён всегда позволяет сокмину до себя дотрагиваться. сокмин хочет верить, что он позволяет это только ему. автобус, в котором сокмин и сынкван едут на работу следующим утром, переполнен солнечным светом, который, кажется, вот-вот выльется за края. сокмин кладёт голову сынквану на плечо и закрывает глаза, и чувствует, как тепло затекает за ворот его свитера и лижет его кожу на внутренней стороне локтевых сгибов, пока сынкван жалуется на что-то, связанное с жкх, и сокмин почти его не слушает, пока сынкван не говорит, что задушит сунён-хёна, если он не внесёт свою часть арендной платы до среды. сокмин открывает глаза. — разве он не оставлял деньги в конверте ещё на прошлой неделе? — оставлял, — вздыхает сынкван, и сокмин поднимает голову с его плеча. — но они срочно потребовались ему обратно. — я могу заплатить за него, — говорит сокмин, и сынкван закатывает глаза. — сокмин-а, — он смотрит на него наигранно серьёзно и старательно сдерживает улыбку. — так и скажи, что не хочешь, чтобы сунён-хёна душил кто-то кроме тебя. сокмин отворачивается к окну, и они оба делают вид, что этого диалога не было. сынкван берёт сокмина под локоть, и это его очередь класть голову сокмину на плечо. за окнами проносятся автобусные остановки и собаки, привязанные к периллам у входов в супермаркеты, и высаженные вдоль дорог деревья, и чистое голубое небо, и солнечный свет ощущается как поцелуй в губы и миндальное молоко. сокмин ждёт сунёна после тренировки возле его студии со стаканом холодного кофе, который он не пьёт, но который пьёт сунён, в руках, и воздух над крышами многоэтажных домов становится густым и оранжевым, и тени на асфальте становятся оранжевыми тоже. сунён выбегает из студии, накидывая джинсовку на плечи на ходу, улыбается и машет сокмину рукой, и сокмин успевает заметить тёмный синяк у него на локте. — а где сынкван? — сунён отдаёт сокмину свою спортивную сумку и опускается перед ним на корточки, чтобы завязать шнурки, и сокмин запускает пальцы ему в волосы, потому что не может не. — эй. — он ужинает с сёстрами, — отзывается сокмин, и сунён выпрямляется. его волосы взъерошены, и сокмин не может подобрать этому ни одного слова кроме невыносимо. сунён проводит по волосам ладонью и делает только хуже, и прохладный вечерний воздух сдувает пряди с его лица, и в закатном солнечном свете они кажутся оранжевыми. — сказал, что вернётся домой позже обычного. — ладно, — сунён щёлкает суставами пальцев и на секунду поднимает взгляд на чистое небо над головой, и оно отражается в его глазах, и они сразу же становятся похожими на застывшую дождевую воду. — закажем что-нибудь? или ты собираешься готовить? — сокмин качает головой, и сунён забирает стакан с кофе из его рук и делает первый глоток через трубочку. — я хочу токпокки. они возвращаются домой пешком, и сокмин смотрит на тень сунёна на асфальте, и видит, где заканчивается его джинсовка, и начинаются его ноги. он быстро допивает кофе и перекатывает кубики льда из стакана во рту, и рассказывает про выступление, которое будет у них в конце следующей недели, и про друга мёнхо, который объявился в студии посреди тренировки, чтобы поснимать их для своего проекта, и про автомат с онигири, который поставили на четвёртом этаже. сокмин слушает его и смотрит на его тень и на то, как он иногда беспричинно подпрыгивает на месте, как ребёнок, и улыбается в густой оранжевый воздух, и сунён этого не замечает, но улыбается тоже, просто чему-то своему. сокмин стаскивает с себя кеды в коридоре в их плохо обставленной квартире, и сунён о них спотыкается. они улыбаются друг другу и сразу же отворачиваются в разные стороны, и сунён сползает по стене на пол и развязывает шнурки, и сокмину приходится через него переступить. — я в душ, — говорит сунён и хлопает сокмина по плечу, снова, и в этот раз от него пахнет потом. — найдёшь что-нибудь, что мы можем посмотреть? я хочу выключить мозг хотя бы на пару часов. они смотрят что-то про пилигримов, когда сунён выходит из душа, и от него пахнет фруктовым гелем и зубной пастой, и они решают ничего не заказывать на ужин, и сунён засыпает у сокмина на коленях ещё на первых двадцати минутах фильма. сокмину это кажется обыденным: приглушённый свет экрана ноутбука и пустота в желудке, и сунён на его коленях. он проснётся, когда фильм закончится, и будет тереть заспанные глаза кулаками, и обнимет сокмина на ночь, прежде чем уйти в их с сынкваном комнату, и сокмин знает эту рутину почти так же хорошо, как сунёна и себя, и их тела, и его от этой рутины тошнит. он и сунён знакомятся в саду на крыше многоэтажного дома, в котором живут родители джошуа, пять лет назад, и на сунёне красные солнцезащитные очки, которые он тоже у кого-то украл. сокмин снова голодный, потому что сынкван притащил его на вечеринку, на которой сокмин почти никого не знает, и здесь есть только искрящееся шампанское и зелень, и сунён, который подходит к сокмину и говорит, что сокмин очень красивый, но сокмин совершенно не чувствует себя красивым. сунён находит брауни на столе в квартире родителей джошуа, и в конце вечера сокмин и сунён лежат на полу в их гостиной, обдолбанные, и сокмин уже не голодный, и руки сунёна у него под худи, и это первый раз, когда сокмин чувствует его прикосновения и думает, что уже никогда не сможет без них дышать, а на следующее утро они делают вид, что этого вечера никогда не было, и знакомятся во второй раз, когда сынкван представляет их друг другу через неделю. а дальше — очень много сынквана между ними, футбол вечерами суббот на городской площадке с их общими друзьями, тёплые гнилые фрукты на колючем асфальте, ветровка, которую сокмин накидывает на плечи сунёна, улыбки, касания кончиков пальцев к кончикам пальцев и изгибам бровей, и дружба, как её называют, и предложение сынквана снимать квартиру втроём, и рутина, которая заполняет желудок сокмина вместо еды. и это солнечный свет, и он ощущается как поцелуй в губы, но сокмин не умеет фотосинтезировать. когда сынкван возвращается домой, он заглядывает в комнату сокмина из коридора, и сунён всё ещё у него на коленях, и сокмин бережно перебирает его влажные после душа волосы, и сынкван цокает языком и закрывает дверь. вещи очень простые, и именно это делает их сложными — думает сокмин. может, всё было бы проще, если бы это был не сунён, но это сунён. сокмин знает его только на уровне восприятия. аромат его одеколона, который сокмин чувствует, когда утыкается в изгиб его шеи, и его голос, кожа и рёбра, и сердце, и колени, и его синяки, и сбитые в кровь ладони, и следы чужих губ на его шее, и его руки, которые показывают театр теней на залитом солнцем асфальте, стенах, полу на кухне родителей джошуа, и сокмин влюблён в эту фантасмагорию, но они никогда не говорили об этом, и сокмин не верит, что когда-то поговорят. — если вону-хён привезёт сунён-хёна пьяным, я не буду его выхаживать, — говорит сынкван и растворяет сразу несколько витаминов в стакане воды. — может, он не будет пьяным, — не слишком уверенно говорит сокмин и бросает взгляд за кухонное окно, и за ним всё такое же, как и всегда: солнечный свет и безэмоциональное небо, и оставляющий мурашки на коже ветер. — они всегда пьют после выступлений, — сынкван осушает стакан одним глотком и морщится. — ты и сам знаешь, — он смотрит на забравшегося на стул с ногами сокмина. — позаботишься о нём, ладно? он же твой любимый хён. на самом деле, джонхан — его любимый хён, а сунён — это сунён. каждый раз, когда сокмин пытается дать ему определение или объяснить его себе в голове, у него не получается. сокмин знает, что мёнхо пишет стихи о тех, кого любит, и джошуа делает всё, чтобы люди вокруг видели, что человек, которого он любит, ему принадлежит, и сынкван заботится о тех, кого любит, и это всегда заметно, но сокмин не может писать о сунёне стихи и не может сделать его своим, и даже заботиться о нём не может, потому что сунён как зверь, которого невозможно приручить, никогда не принимает его заботу полностью. вону всё же привозит сунёна пьяным к полуночи, и джунхуэй из танцевальной студии, который увязался за ними, помогает вону довести сунёна до их квартиры и извиняющеся улыбается, когда рассказывает, как прошло выступление, и вону утаскивает его из их коридора за руку. сынкван запирается в их с сунёном комнате, пока сунён блюёт в ванной и сокмин сидит на полу рядом с ним и гладит его по спине, а потом сдаётся и приходит к ним, и тоже сидит на полу, и даже приносит сунёну бутылку воды. сокмин убирает пряди со лба сунёна, липнущие к влажной из-за пота коже, и сунён обнимает колени, и это рутина. — ненавижу танцоров, — говорит сынкван и опирается о кабинку душа спиной, и сокмин знает, что он не имеет это в виду на самом деле, потому что любит сунёна больше, чем себя, иногда. — он будет спать с тобой сегодня. в твоей комнате, я имею в виду. мне не нужен запах перегара. — ладно, — сокмин забирает пустую бутылку из рук сунёна и заглядывает ему в глаза. — заварить тебе чай, хён? — сунён мотает головой, и сынкван вздыхает. — в душ и спать? — сунён кивает, и сокмин хватается за стену, чтобы подняться на ноги, и внезапно их ванная кажется ему слишком маленькой. — я тоже ненавижу танцоров. но сокмин не имеет это в виду так же, как и сынкван, потому что он любит сунёна больше, чем себя, всегда. когда они лежат на его кровати, спина к спине, и сунён обнимает подушку двумя руками, сокмин думает, что так и ощущается быть молодым, бедным и не гетеросексуальным. ему кажется, что он пустой, как бутылка из-под колы, в которой сынкван таскает воду на работу, или как горшок на подоконнике на кухне, в котором месяц назад умерла толстянка, и мысли вылетают из его головы, как пчёлы, которым нечего есть, и путаются в его волосах, и жужжат. — сокмин-а, — зовёт сунён, и сокмин оборачивается через плечо, и в неосвещённой комнате простыни кажутся слишком светлыми, а стены — слишком тёмными. — я думал, ты спишь. — ага, — они поворачиваются друг к другу лицами, и сунён моргает в темноте. — я хотел сказать кое-что. это глупость, но я об этом подумал, — он всё ещё обнимает подушку и сжимает наволочку пальцами, и он нежный, и от него сильно пахнет сладкими фруктами, и слабо — алкоголем. — мне иногда кажется, что моё тело мне не принадлежит, и я чувствую себя в своей тарелке, только когда танцую или когда я с кем-то, кто меня знает, но, когда я один или среди людей, которых вижу впервые, я такой нелепый и путаюсь в словах и ногах, и мне хочется спрятаться. я подумал об этом сегодня, потому что джунхуэй сказал, что он чувствует себя увереннее, когда он среди тех, кого не знает и кто не знает его, — он закрывает глаза, и пряди волос снова липнут к его лбу. — наверное, поэтому ему нравится вону. они друг друга совсем не знают, — он еле заметно улыбается. — тебе так не кажется? что твоё тело — не твоё тело. — бывает иногда. — так странно, — тянет сунён и переворачивается на спину. — интересно, у всех так? — сокмин смотрит на его профиль и улыбается чему-то своему, и сунён этого не замечает. — друг мёнхо, который снимал нас для своего университетского проекта, мингю, горячий. типа, ну, очень красивый. он, наверное, тоже думает, что с ним что-то не так, — сунён снова поворачивается к сокмину, и сокмин прячет лицо в простынях. — мне кажется, он спит с мёнхо. и так ощущается быть молодым, бедным и не гетеросексуальным — знать всё про всех, но не знать ничего про себя. за окном поют птицы, которые будят сокмина каждую весну, и желтеет луна, и распускаются маргаритки, и сокмин следит за тем, как сунён засыпает и мнёт одеяло под собой, и закидывает ногу сокмину на бедро, и даже во сне он тактильный. сокмину жарко, но он позволяет ему себя обнимать и дышать ему на кожу, и дыхание сунёна как ветер, и сокмин так влюблён, но ему так некомфортно. он думает, что чувства никогда не были комфортными, и представляет, что в его руках — целый мир, но это всего лишь сунён. город воет за окном, и ночью он совсем не такой, как днём. сокмин тоже совсем другой ночью, и пчёлы, запутавшиеся в его волосах, умирают без солнечного света. сокмин просыпается раньше сунёна, и его желудок ноет от голода. сынкван на кухне наливает холодный кофе из графина и роняет кубик льда мимо кружки. — если ты собираешься готовить завтрак, не готовь на меня, — он достаёт металлическую трубочку из ящика с приборами и размешивает ей кофе без сахара и молока. — почему? — сокмин останавливается в дверях и чувствует, что ворот его футболки сзади шеи влажный от холодного пота. — потому что ты приготовишь что-то жирное, чтобы у хёна не болела голова, — сынкван делает глоток из кружки. сокмин смотрит на него непонимающе. — и потом сунён-хён сожжёт всё на тренировках, а я буду сидеть в офисе всю неделю, на одном месте, совершенно неподвижно, а мне не нужны лишние калории. — я могу приготовить салат. — сокмин-а, — сынкван смотрит на него так, словно знает его лучше, чем знает себя. — не делай вид, что моя боязнь набрать вес для тебя важнее, чем сунён-хён. на самом деле они в равной мере важны для сокмина, и он заботится о сынкване и сунёне одинаково, но сынквану об этом не говорит и готовит завтрак и на него тоже. когда сунён выходит на кухню и замечает, что сынквана на ней нет, он вытаскивает его из их общей комнаты за запястья, так, как только он умеет и может себе позволить, и сынкван не может ему отказать и завтракает вместе с ними, и сокмин смотрит на то, как он хмурится, но послушно кладёт омлет себе на тарелку, и думает, что, наверное, для самого сынквана сунён важнее, чем его боязнь набрать вес. — его невозможно ненавидеть, — говорит сынкван, когда они выходят на улицу во время обеденного перерыва, и облака закрывают солнце и оставляют огромные тёмные тени на земле. ни сокмин, ни сынкван не курят, но всё равно стоят у запасного выхода из офисного здания и ждут, пока джошуа и джонхан докурят одну сигарету на двоих. — я имею в виду сунён-хёна. — я знаю, — отзывается сокмин и смотрит на бескрайнее небо, до которого невозможно дотянуться. — он невыносимый, — сынкван сползает вниз по стене и опускается на корточки. асфальт под подошвами его туфель мокрый, хотя сокмин не помнит, чтобы прошлой ночью шёл дождь. — вы там скоро закончите травить друг друга никотином? — спрашивает сынкван, и джошуа и джонхан одновременно оборачиваются на звук его голоса. — я хочу пообедать. когда они заходят обратно в здание, сокмин останавливается на крыльце и запрокидывает голову назад, и на мгновение ему кажется, что он видит эдем среди солнечных лучей и облаков, и обрывков голубого неба. джонхан окликает его, и сокмин забегает внутрь, а к концу их рабочего дня начинается ливень, и ливни в мегаполисах всегда ощущаются как конец света. они ужинают в каком-то ресторане, в который их тащит мёнхо, и сынкван постоянно проверяет уведомления на телефоне, чтобы не пропустить сообщение от сестры, с которой уедет к родителям на выходные, и сунён не может усидеть за столом и постоянно подбегает к панорамным окнам, чтобы посмотреть на дождевую воду, заливающую проспекты. джонхан заламывает руки и заметно нервничает, потому что не может выйти покурить, и джошуа сжимает его колено рукой, и мёнхо постоянно оглядывается на настенные часы, потому что ждёт мингю, который обещал поужинать с ними. сокмин тоже ждёт мингю, потому что ему интересно, кого сунён назвал очень красивым. сунён липнет к оконному стеклу вместе с детьми, которые оказались в ресторане со своими родителями и теперь сходят с ума от скуки, потому что рестораны и взрослость — это скучно. сокмин подходит к сунёну со спины, и он дёргается, когда сокмин кладёт руку ему на плечо. — извини, — сокмин несильно сжимает ткань его рубашки. — я просто не могу больше с ними сидеть. — с ними — это с нашими друзьями? — насмешливо спрашивает сунён. сокмин кивает и приближает лицо к стеклу, и видит в нём своё отражение. оно смазывается и растекается в разные стороны вместе с дождевыми каплями. сунён прижимается к стеклу носом. — я хочу быть дождём. — зачем? — смеётся сокмин. — просто хочу, — серьёзно говорит сунён и поворачивается к нему лицом. — чтобы впитываться в землю, из которой вырастают цветы, — он изображает распускающийся цветок руками. — и чтобы меня пили птицы, — его ладони превращаются в крылья и поднимаются над головой сокмина, и кружатся над ним как нимб. — и чтобы я стекал по лицам как слёзы, — птица из его рук распадается на части и растворяется в воздухе, и он проводит указательными пальцами от нижних век сокмина до линии его челюсти, повторяя движение скатывающихся по щекам слёз. он останавливается и смотрит сокмину в глаза, и убирает руки от его лица. — пойдём за стол, сокмин-а. там закуски принесли. мингю оказывается очень красивым, а ещё вежливым, и сокмин даже не чувствует раздражения, когда сунён смеётся и кладёт руку мингю на предплечье. джонхан всё же вырывается покурить, когда дождь становится слабее, и джошуа выскакивает на крыльцо вместе с ним, и они мокнут за панорамными окнами, и джошуа отдаёт джонхану свой пиджак, и сокмин доедает свою порцию пасты, и они долго делят счёт, и в итоге мингю платит за них семерых. а потом, когда ливень заканчивается, они расходятся в разные стороны, и сунён машет детям, оставшимся в ресторане вместе со своими скучными родителями, из-за окна, и они машут ему в ответ, и сокмин улыбается, и сунён этого не замечает, но улыбается тоже. по дороге домой они видят радугу, и сунён специально наступает в лужи, потому что ему нравится ходить по небу, которое в них отражается. он плюхается на кровать сокмина, когда они возвращаются домой, и закидывает босые ноги на её спинку. сокмин снимает свитер через голову и бросает его на стул, заваленный постиранным бельём. оконное стекло залито водой, и из-за разводов дождя за ним не видно целого мира. — сынкван вернётся в понедельник? — в воскресенье вечером, — сокмин садится на край кровати рядом с сунёном. — собираешься распродать его имущество за эти два дня? — за кого ты меня принимаешь? — смеётся сунён, и сокмин думает, что за себя. он принимает сунёна за себя, и если сунён — сокмин, то он безрассудно в себя влюблён. — я планирую провести эти два дня со своим лучшим другом. — лучшим другом? — наигранно недоверчиво спрашивает сокмин и указывает на себя пальцем. — конечно, с тобой, придурок, — сунён пихает его в бок, и сокмин хмурится и качает головой. — ты хочешь сказать, что мы не лучшие друзья? — сквозь смех спрашивает сунён и приподнимается на локтях, и в его голосе слышится возмущение. — ну, же, сокмин-а, — он закрывает глаза и делает это лицо, которое делают маленькие дети, когда ждут, что кто-то из родителей их поцелует. — я же твой любимый хён. сокмин знает, что сунён ждёт, что он оттолкнёт его и рассмеётся, и скажет, что, конечно, ты мой любимый хён и мой лучший друг, но сокмин не делает этого. он наклоняется к нему и целует, и сразу же отстраняется. сунён открывает глаза. они смотрят друг на друга в тишине, и во взгляде сунёна — любопытство, и сокмин надеется, что он не замечает, как трясутся его руки. сунён принимает вертикальное положение и кладёт ладонь сокмину на шею сзади, и несильно сжимает, и сокмин отражается в его глазах со всеми вопросами, которые не решается задать. сокмин ждёт от сунёна утешения, словно он не просто тело напротив него, а что-то божественное и святое. сунён опускает взгляд на губы сокмина, и сокмин чувствует себя в ловушке, потому что не может двинуться с места, а за окном всё такое же, как и всегда, но искажённое ливнями и ветром, и сокмин хочет отвернуться, но сунён ему не позволяет, встряхивает головой, прогоняя из неё мысли, и притягивает сокмина к себе. для сунёна это всего лишь способ отвлечься и почувствовать себя уверенным — сокмин знает об этом, но всё равно разрешает ему толкнуть себя на простыни и припасть к шее губами. сокмин знает, что для сунёна он сейчас — всего лишь тело, и за этим нет чувств, за этим не должно быть чувств, и это некомфортно, но сокмин всё равно даёт сунёну забраться к себе на колени и расстегнуть первые пуговицы на рубашке. это жарко и нежно одновременно, потому что сунён жмурится, когда сокмин его целует, снова и снова, и не знает, за что ухватиться руками. сокмин опирается на спинку кровати позвоночником, и сунён тянется за подушкой и помогает подложить её сокмину под спину, чтобы она не болела. сокмин ловит его вздохи ртом и запястья — пальцами, но в конце концов оказывается, что это не он сунёна поймал, а сунён — его. он смотрит на сокмина сверху вниз, и на его губах проскальзывает улыбка, как солнечный блик по стене, всего на несколько секунд, и сокмин уже повержен и загнан в угол, и его так легко контролировать. — сокмин-а, — сунён наклоняется к нему и бережно смахивает пряди с его лица, и коротко целует его в лоб, и по спине сокмина бегут мурашки. — всё нормально? — да. — хорошо, — сунён расстёгивает пуговицы на рубашке сокмина до конца. он скидывает её с его плеч и на секунду его ладонь останавливается у сокмина на груди, и сокмин думает, что, наверное, сунён чувствует, как быстро бьётся его сердце. сунён смотрит на свою руку и на то, как грудь сокмина вздымается при дыхании под его прикосновением, и моргает, и это всего лишь тело в его руках, но он говорит. — ты очень красивый. так, словно это не всего лишь тело и словно за этим есть чувства, и это ощущается как солнечный свет. а дальше — сунён снимает свою рубашку, и его кожа так похожа на кожу сокмина, что он не отличил бы её от своей, если бы его попросили. он думает, что целый мир в его руках, на его руках, под его руками, и так боится сделать что-то неправильно, но делает всё правильно, так же, как и всегда, как делал раньше ни один раз, но у него продолжают дрожать руки. сунён откидывается на кровать и послушно поворачивается на живот, когда сокмин его просит, и сокмин смотрит на голую кожу его спины и мышцы под ней, и родинки, и следы от расчёсов, и он так хочет сжать сунёна в объятиях и сделать его своим, но сунён никогда бы ему не позволил. и всё так же, как всегда: пальцы сокмина у сунёна на коже, внутри, снаружи, и сунён цепляется за его плечи, и сердце сокмина бьётся так быстро, что он боится, что оно вот-вот остановится. сунён целует его, и это жарко, и они сталкиваются зубами, и это больше приятно, чем больно. в комнате пахнет ливнями из-за окна и глупостями, и любовью. сокмин держит сунёна за бёдра, слишком сильно и крепко, и извиняется, но сунён говорит, что в этом нет ничего страшного, это тело и так постоянно в синяках. сунён сам кладёт ладонь сокмина себе на шею и смотрит на него, не моргая, и говорит, что нет ничего страшного в том, что ты сделаешь мне больно. когда мне больно, я чётче ощущаю, что это тело принадлежит мне. в этом нет ничего страшного, но сокмину всё равно страшно. ему всё ещё страшно, когда всё заканчивается и на бёдрах сунёна всё же остаются синяки, и он накидывает рубашку на плечи, и улыбается, и эта улыбка не для сокмина, а для голой стены напротив. — ты можешь остаться здесь, — предлагает сокмин, когда выбрасывает презерватив и натыкается взглядом на гнилой огрызок яблока в урне под письменным столом. сунён встаёт с кровати. — я хочу насладиться своей постелью без сопения сынквана под ухом, — с его губ срывается смешок, и он застёгивает брюки и оборачивается, чтобы посмотреть, не оставил ли что-то важное на простынях сокмина. — иди сюда, — он подзывает сокмина рукой, и сокмин не может сопротивляться, когда сунён заключает его в объятия, как делает всегда перед сном. он держит сокмина в своих руках на секунду дольше, чем обычно, и делает шаг назад, и смотрит на сокмина так, словно между ними ничего не произошло. — спокойной ночи, сокмин-а. сокмин остаётся в своей комнате среди голых стен и постиранного белья и слышит, как громко и быстро бьётся его сердце и как сунён открывает окна на кухне. — это интервенция, — говорит сынкван на следующей неделе, когда сокмин возвращается из супермаркета с пакетами, забитыми банками арахисового масла. сынкван стоит посреди кухни с листком бумаги в руках и хмурится. — разве интервенция не предполагает более, чем двух участников? — спрашивает сокмин и ставит пакеты на пол. — это одиночный пикет. — ладно, — сокмин снимает кеды и делает шаг навстречу сынквану. — что со мной не так? — всё так, — говорит он мягко. — но, пока меня не было, между тобой и сунён-хёном определённо что-то произошло, и это заметно, потому что это напряжение можно ножом резать, и я это ненавижу, потому что, если вы рассоритесь, мне придётся платить за эту квартиру одному, а я не могу себе этого позволить, — произносит он на одном дыхании. — да, капитализм победил, и мне очень жаль. — мы не рассоримся, — заверяет его сокмин. — что произошло? — ещё раз спрашивает сынкван, и сокмин замечает, что на листке в его руках большими буквами написано имя сунёна. сокмин вздыхает. он почти не говорил с сунёном в последние дни, и это ощущается как голод, тактильный и настоящий, болезненный и выворачивающий наизнанку. — мы переспали. — что? — сынкван роняет листок бумаги на пол. — пожалуйста, не реагируй на это так, — жалостливо просит сокмин, когда сынкван драматично падает на стул и откидывается на спинку. — в этом нет ничего страшного. джонхан-хён постоянно этим занимается, — сокмин запинается. — спит с кем-то из своих друзей, я имею в виду. — но, сокмин-а, — сынкван смотрит на него снизу вверх. — джонхан-хён — плохой человек. — что? — сокмин вскидывает брови. — нет. — сокмин-а, — тянет сынкван и проводит ладонью по лицу. — разве сунён-хён тебе не нравится, или что-то в этом роде? я думал, у тебя к нему чувства, и всё такое, а вы, — он не договаривает и страдальчески возводит глаза к потолку. — невыносимо, — сокмин ничего не отвечает и только стоит посреди кухни, и чувствует, как внутри него всё болит и жжётся. — ты влюблён в него, — сынкван переводит взгляд на сокмина. — конечно, ты влюблён в него. все это знают. что же ты наделал тогда? сокмин знает, что в этом нет ничего страшного — в том, что он в сунёна влюблён, и в том, что сунён, скорее всего, не влюблён в него в ответ. он не сделал ничего, о чём можно было бы жалеть, но он всё равно жалеет и чувствует себя виноватым, стоя перед сынкваном. — он влюблён в тебя тоже, — говорит сынкван, и сокмин мотает головой. — он влюблён в тебя. я уверен, сокмин-а. но в этот раз сынкван ошибается — думает сокмин. потому что сунён не из тех, кто молчал бы почти четыре года. он бы давно сокмину сказал, и сокмин давно бы понял, каково это, чувствовать себя наполненным и сосредоточенным, и нежно привязанным. иногда сокмину в голову даже и не приходит, что сунён не умеет выражать себя и свои чувства словами и очень давно пытается сделать это другими способами. — мы не рассоримся, — повторяет сокмин, потому что не знает, что ещё может сказать. — скажи хёну о том, что чувствуешь, — перебивает его сынкван, и его голос звучит непривычно серьёзно. — скажи ему о том, что чувствуешь, сокмин, иначе это сделаю я. сокмин стоит у запасного выхода из офисного здания, пока джошуа и джонхан курят. сынкван не согласился выйти с ними, и сокмин думает, что он злится на него, и джошуа и джонхан, наверное, тоже это заметили и прекрасно всё поняли, но ничего не сказали. джонхан предлагает сокмину сигарету, и он мотает головой. сокмин знает своё тело почти так же хорошо, как знает сунёна и его тело. может, потому что они лучшие друзья. может, потому что он компенсирует то, что не знает самого себя, свои чувства и место сунёна в них через знания о других. может, тело дано ему для того, чтобы постоянно думать о том, что с ним не так, и не думать о том, что не так с тем, что внутри этого тела. может, тело дано ему для того, чтобы совершать ошибки и доносить до плохо обставленной квартиры пакеты с продуктами, и обнимать сунёна на ночь, и снова совершать ошибки, и этим выводить сынквана из себя. сокмин знает, что сынкван всё сунёну расскажет, и даже ждёт этого. так ощущается быть молодым, бедным и не гетеросексуальным — сынкван знает про сокмина больше, чем знает про себя самого. сокмин знает сунёна, но не знает, как он отреагирует, и ночью, когда его будят птицы, он лежит на своей кровати и гадает, что сунён скажет и скажет ли вообще, и через какое время они перестанут быть друзьями, потому что между безрассудной влюблённостью и дружбой очень большая разница. — сокмин-а, — сунён заходит в комнату, когда сокмин вешает свитер на плечики, и останавливается возле двери. — сынкван рассказал мне кое-что. сокмин оборачивается, и сунён смотрит на него с тем же любопытством, с которым смотрел тем вечером, и это больше, чем просто интерес — это голод. сокмин вешает свитер в шкаф и опирается на дверцу плечом. — он рассказал? сунён кивает. они стоят в тишине, и за окном медленно гаснет небо и зажигаются окна многоэтажных домов. земля неподвижна, и всё так же, как и всегда, но сокмину всё равно кажется, что что-то сбивает его с ног. — сокмин-а, — сунён делает нерешительный шаг ближе к нему. — ты же мог мне просто сказать, — сокмин думает, что не мог. вещи становятся странными, когда о них начинают разговаривать. — эй, — сунён берёт его за руку, и это никак не отличается от того, как он берёт его за руку на улице или во время просмотров фильмов. — разве мы не могли бы придумать что-нибудь вместе? — придумать что? — сокмин нервно смеётся. — как мне перестать быть влюблённым в тебя? — это звучит по-другому, когда об этом говоришь ты, а не сынкван. — потому что это по-другому, — сокмин отводит взгляд на стену, и ему кажется, что у него вот-вот снова начнут трястись руки. — извини, мне не стоило тебя тогда целовать, а потом делать всё остальное. теперь это ощущается странно. — нет, — сунён качает головой и сжимает ладонь сокмина крепче. — это просто ощущается по-другому теперь, — они снова смотрят друг на друга и молчат. сунён улыбается, и в этом — утешение, и на мгновение сокмину кажется, что он видит эдем среди крошечных пигментированных пятен на его лице и беспорядочно спадающих на лоб прядей, и его губ и глаз, и кожи. — так, значит, ты влюблён в меня? — словно это не очевидно, — закатывает глаза сокмин, и сунён отпускает его руку. — ты всё ещё мой лучший друг, — говорит он серьёзно. — и я всё ещё считаю, что ты очень красивый, и я правда имею это в виду. сунён делает ещё один шаг к сокмину и обнимает его. дольше, чем перед сном, и дольше, чем всегда, и сокмин внезапно вспоминает, что это его способ коммуникации — телесность. волосы сунёна щекочут его шею, и сокмин чувствует, как сунён мажет губами по его ключицам прямо поверх футболки, и, может, сунён тоже никогда не смог быть просто сокмину что-то сказать, потому что он выражает чувства другими способами. может, поэтому он тоже молчал почти четыре года. может, поэтому они совместимы на физическом уровне. может, на ментальном уровне тоже. сокмин не решается гадать, но в каждом прикосновении чувствует целый мир и солнечный свет, и признания в том, что, наверное, я влюблён в тебя тоже, и это ощущается как поцелуй в губы и миндальное молоко.