семнадцать мгновений весны

джунхуэй живёт на двадцатом этаже дома напротив, и вону может выйти на балкон и заглянуть в окна его спальни, если захочет, но вону никогда не хочет. джунхуэй выступает в театре оперетты в йонгсане каждые выходные и преподаёт классический танец в студии в мапо. он любит молочный чай таро с тапиокой и кошек. у него плохое зрение, но он не носит очки и постоянно щурится. окна в его квартире всегда открыты. он не любит покупать одежду, но может выбирать керамику часами. он не пользуется духами, но пользуется гелем для бровей, который ему на прошлый китайский новый год подарил джису. джунхуэй делит аккаунт на spotify с мёнхо и готовит хо-го в хорошие дни. вону знает это, не потому что за ним следит, а потому что их общие друзья говорят о джунхуэе с завидной частотой и вону достаточно внимательный для того, чтобы это запоминать. — это стрёмно, вону-хён, — говорит хансоль, когда заваливается к нему на диван. — между сталкерством и интересом проходит очень тонкая грань, и ты ходишь по ней с грацией слона. — у меня нет никакого интереса, — устало отзывается вону. — я просто всё запоминаю. — так перестань, хён, — предлагает чан откуда-то с кухни, и вону искренне не понимает, почему эти двое ведут себя так, словно эта квартира принадлежит им. — чан прав, — серьёзно говорит хансоль. — джун-хён, может, и любит внимание к своей персоне, но вряд ли такое, — он забирается на диван с ногами и подтягивает к себе одно колено. — и, вообще, почему вы ещё не дружите? ты же часто видишься с мёнхо-хёном, а джун-хён всегда торчит где-то рядом с ним. — мы пересекаемся, — объясняет вону. — просто редко. и, к тому же, нам не о чём с ним говорить. — жесть, — присвистывает чан, когда выходит в гостиную с тарелкой хлопьев в руках и плюхается на диван между хансолем и вону. — ты антисоциальный, хён. — это неправда, — но это правда. вону поднимается с места и подхватывает пачку сигарет с подлокотника. — я курить. хансоль и чан многозначительно переглядываются. вону закатывает глаза, и чан отправляет ложку хлопьев в рот прежде, чем крикнуть, что на улице холодно. вону дипломатично не обращает на его выкрик внимания. перила на балконе мокрые из-за дождя, но вону всё равно кладёт на них локти, и его свитер намокает. окно в спальне джунхуэя открыто нараспашку, но в ней не горит свет. вону понимает, что забыл зажигалку в гостиной, но решает за ней не возвращаться, и задирает голову, и смотрит на серую однотонную массу облаков. за ней не видны крыши высоток, и вону не понимает, где заканчивается сеул, и начинается небо, и, когда протягивает руку вперёд, капли дождя падают на его ладонь, и он не понимает, где заканчиваются его пальцы и начинается воздух. в спальне джунхуэя загорается свет, и из его окна высовывается рука, и на неё так же, как на руку вону, капает вода, холодная и серая, стекает по коже и падает на мокрый рыхлый асфальт далеко-далеко внизу. наверное, джунхуэй только вернулся из студии, и его ноги натёрты из-за пуантов, и дождь кажется ему целебным. или не кажется. во всяком случае, он кажется целебным вону, почти как ромашковый чай или таблетки, которые он принимает. рука джунхуэя пропадает в спальне, и окно закрывается, отражая дом напротив и балкон вону, в стекле. вону убирает свою мокрую ладонь в карман и возвращается обратно в гостиную. — выметаться вы отсюда не собираетесь, я правильно понимаю? — спрашивает он и припадает к двери на балкон плечом. хансоль и чан одновременно мотают головами. вону вздыхает и старается утопить в себе нежность, которую к этим двоим испытывает. — у нас уныло, — решает оправдаться чан. он и хансоль снимают студию этажом ниже и систематически забывают оплатить счета за воду, хотя чан клянётся, что ставит напоминалки. — и нечего есть, — хансоль кивает в подтверждение его слов. тарелка с хлопьями, которую чан притащил с кухни, уже в его руках. вону смотрит на них двоих, не моргая, и чан надувает губы. — тебе не понять, хён, ты слишком взрослый, — говорит он и кладёт голову хансолю на плечо, и хансоль чуть не расплёскивает молоко по дивану. — лучше бы деньги на карту перевёл вместо того, чтобы осуждать. — я тоже там был, — напоминает вону, отходя от балконной двери. — там? — переспрашивает чан. — в молодости и бедности, и незаконной оккупации чужих квартир, — вону берёт кружку с остывшим кофе со стола. — продиктуй номер карты, — чан заметно оживляется и лезет за телефоном в карман. хансоль недоверчиво вскидывает брови, но продолжает жевать хлопья. — купите себе мороженое, или чем вы там себя, молодёжь, радуете. — защищённым сексом. — анархией. вону растерянно моргает и смотрит то на чана, то на хансоля, то на кружку с остывшим кофе в своих руках. — боюсь, моих денег хватит только на мороженое. вону думает, что его проблема в том, что он делает всё слишком, но совершенно не умеет этого показывать. он слишком много чувствует и слишком сильно любит, и слишком много знает, но слишком мало об этом говорит, поэтому некоторым его друзьям кажется, что он не чувствует ничего, а у вону не всегда есть силы и желание доказывать им обратное, да и, к тому же, иногда, когда чего-то слишком много, оно превращается в ничего. — ты когда-нибудь плачешь? — ни с того ни с сего спрашивает джису, когда они обедают. — от боли? — вону водит по кромке чашки указательным пальцем и поднимает взгляд на джису. — просто так, — вону качает головой. джису вздыхает и ковыряет свой тост с очень сладким и густым сиропом вилкой. вону не понимает, почему джису продолжает таскать его в места, где чай стоит дороже, чем стипендия чана, но, видимо, как раз для того, чтобы каждый раз об этом чану говорить и заставлять его чувствовать себя бедным. — я почему-то так и подумал, — джису поправляет небрежно уложенную чёлку. — а ты плачешь просто так? — вскидывает бровь вону. — в последнее время — да, — джису переставляет тарелку на край стола, и вону кажется, что джису почти ничего не съел, и голос в голове вону говорит ему попросить у официантки контейнер и притащить этот несчастный тост хансолю и чану. — ну, знаешь, — джису неопределённо взмахивает руками. — я прихожу домой после работы, и там пусто, и на меня накатывает это ужасное одиночество, и я просто стою посреди спальни и реву как школьница, — он делает глоток из своего бокала с мимозой и продолжает как ни в чём не бывало. — глупости. когда вону возвращается домой после работы, там торчат хансоль и чан и делают университетское задание, используя быстро работающий домашний интернет вону, и вону думает, что, может, если натравить чана и хансоля на джису, он перестанет плакать от одиночества и начнёт плакать из-за чего-то другого. вону выглядывает на балкон, чтобы вынести оттуда сушилку с бельём на случай, если снова пойдёт дождь, и заодно проверяет окно джунхуэя. оно открыто. свет в спальне горит, и по полу ползают длинные тени. вону думает, что, наверное, к джунхуэю пришёл мёнхо, замечает знакомую фигуру, мелькнувшую за шторами, и возвращается в гостиную. хансоль лежит на ковре и грызёт колпачок от ручки. — как посчитать индекс частотности через масштабность и охват? — никак, — чан лежит рядом с ним и хмурится, глядя в ноутбук. — это можно посмотреть где-то в отчёте с медиаметрическим анализом, но я не могу его найти на этом криво свёрстанном сайте. — на кого вы вообще учитесь? — спрашивает вону. — без понятия, — одновременно отвечают хансоль и чан, и с губ вону срывается смешок. вону не помнит, кем хотел быть в детстве, но точно помнит, что хотел быть кем-то. но вот ему двадцать пять, и он стоит перед морозильной камерой с замороженными овощами в супермаркете в конце улицы, и он никто. зато джунхуэй, который стоит прямо за холодильниками, возле полок с конденсированным молоком, — кто-то. вону думает, что им стоит поздороваться, но, пока джунхуэй его не видит, вону смотрит ему в затылок и думает, что, наверное, джунхуэй тоже хотел стать кем-то совсем другим в детстве. или, может, не хотел. он оборачивается и щурится, и замечает вону за стендом с острой пастой, и машет ему рукой, и вону машет ему в ответ. — когда ты маленький, ты очень свободный и тебе не нужны ярлыки, чтобы себя определять, и у тебя нет желания быть таким же, как все, пока над тобой не начинают издеваться, например, в школе. и, когда у тебя нет ярлыков и названий для всяких штук, ты ничего не понимаешь, и ты ещё ребёнок, и ты искренне хочешь знать, почему тебя гнобят, но тебя гнобят ни за что, и ты закрываешься в себе и копаешься там долго-долго, так, чтобы все органы из себя с корнем вырвать. потом, когда ты подросток, у тебя появляются названия и люди с теми же названиями, и тебе хочется себя к кому-то причислить, и быть таким же, как все те, кто не такие же, как все. вы понимаете? — голова джонхана — у джису на коленях. вону сидит на полу и думает, что, наверное, в квартире джису он как хансоль и чан в его собственной квартире. мёнхо доливает розе в свой бокал. — и, когда у тебя есть куча ярлыков и так называемое комьюнити, — джонхан произносит слово с противным акцентом. — ты чувствуешь, что вот он ты, вот он ты есть, и ты себя уже определил. но потом ты становишься взрослым и у тебя есть ярлыки и даже, может, люди, которые идейно тебе близки, но ты снова ничего не понимаешь, хотя тебя уже не гнобят и вообще всем нет до тебя никакого дела, и ты искренне хочешь знать, почему всем всё равно, а, главное, почему всё равно тебе, и ты закрываешься в себе и снова долго-долго копаешься, и всё то, что хотя бы немного в тебе залечилось, снова выкорчевано, — джонхан поворачивает голову вбок и смотрит на вону. — вы понимаете, о чём я говорю? — вообще нет, хён, прекращай, — отзывается мёнхо и изящно встаёт с пола, не расплескав ни капли из своего бокала. — это какие-то проблемы стран первого мира. — ты думаешь, только в странах первого мира есть проблемы с самоидентификацией? — вскидывает бровь джонхан. — я думаю, только в странах первого мира у людей хватает мужества говорить о таких вещах, сидя в своих дорогущих квартирах в центре города после ужина, приготовленного исключительно из органических продуктов, будучи при этом конвенциально красивыми мужчинами, хён, — фыркает мёнхо. — к тому же, ты разве эти вещи не со своим психотерапевтом обсуждать должен? — я не хожу к психотерапевту больше, — джонхан поднимает голову с коленей джису и тянется за бокалом, который оставил на полу. — и, вообще, разве я не могу позволить себе рефлексию, даже если нахожусь в привилегированном положении? — конечно, можешь, хён, — мёнхо пропадает на кухне и продолжает уже с неё. — я не до конца только понимаю, что ты имеешь в виду. что мы вырастаем в состояние ребёнка, который ничего не понимает? — нет, — джонхан кладёт голову обратно джису на колени. — мы вырастаем в состояние ребёнка, который понимает слишком много. как если бы нас вернули в прошлое, но со всеми теми знаниями, которые у нас есть сейчас. и, казалось бы, куча возможностей, чтобы исправить всё то, что пошло не так во время взросления, но эта куча возможностей парализует, и ты — просто слишком много знающий ребёнок, который заново смотрит на то, как его мир разрушается, и на этот раз ты точно знаешь, как именно он разрушится и что именно он разрушит внутри тебя. — курсы эмоционального интеллекта не идут тебе на пользу, — хмыкает мёнхо, когда выглядывает с кухни, и джонхан закатывает глаза. — а мне кажется, что очень даже идут, — он снова принимает вертикальное положение, и джису подбирает к себе колени, чтобы джонхан не смог снова на них лечь. — мы с тобой что-то не вайбим сегодня, мёнхо-йа. — это потому что он твоих проповедей возле кулера ещё на работе наслушался, — замечает джису, и джонхан поворачивается к нему лицом и слабо улыбается. — но тебе-то они нравятся? — о, — джису смеётся и тянется, чтобы смахнуть длинную прядь у джонхана с лица. — я в восторге. когда вону и мёнхо возвращаются домой после ужина у джису, вону останавливается у автобусной остановки из-за боли в ноге, и мёнхо терпеливо стоит в нескольких метрах от него и ждёт, пока вону придёт в себя. мокрый асфальт покрыт истоптанными червями, и вону старается не смотреть себе под ноги, чтобы не видеть их. — ты пьёшь обезболивающие? — спрашивает мёнхо, и вону кивает и выпрямляется. капля дождя стекает по его лбу. — я считаю, что из нас всех только у тебя есть право жаловаться. — из-за ноги? — хмыкает вону и морщится, когда делает шаг вперёд. — у многих людей есть хронические боли, просто не все об этом знают. я не такой уж особенной. — может быть, — мёнхо протягивает ему руку, и вону это кажется детским, потому что рука мёнхо никак не может ему помочь, но вону всё равно цепляется за неё и благодарно кивает. — просто твоя боль очевидна настолько, что говорить о какой-то другой боли даже стыдно. — ты что, из тех, кто думает, что физическая боль ощущается болезненнее, чем душевная? — насмешливо спрашивает вону. — нет, наоборот, — мёнхо медленно качает головой. — я просто знаю, что душевная боль есть у каждого, и с ней возможно работать, но физическую боль иногда невозможно вылечить, и она делает душевную боль невыносимой. — и что, это тоже ярлык? получается, я такой же как те, кто не такие, как все? — ярлыки не работают на самом деле, хён, потому что реальная жизнь не такая уж теоретичная, — говорит мёнхо. — и для любого человека ты вообще не относишься ни к кому, и ты такой же, как все. все мы такие же, как все. только наши друзья могут знать о хронической боли и любой другой боли, и то вне контекста ярлыков, но в контексте дружбы и узнавания человека. — тебя сильно это трогает, да? — спрашивает вону и отпускает руку мёнхо. — конечно, — он останавливается и смотрит на мокрый асфальт под подошвами своих ботинок. — меня всё сильно трогает. этим вону и мёнхо похожи, только мёнхо, в отличие от вону, умеет обо всём говорить. вону, если честно, думает, что ему говорить обо всём и не надо, потому что слова в большинстве своём бессмысленно повисают в воздухе и никем не запоминаются и не осознаются по-настоящему, а вону слишком ценит слова, чтобы тратить их впустую. хансоль и чан скребутся в его дверь ближе к вечеру, и вону впускает их и ворчит, что они опять всё у него съедят, хотя изначально готовил ужин на троих. — ярлыки, — вону ставит тарелку с кимчи на стол и делает многозначительную паузу. — ваше мнение. — ненавижу ярлыки, — сразу же отзывается чан. — я всегда их срезаю. они раздражают кожу, а ещё я всё равно не читаю, что на них написано. какая вообще разница, при какой температуре стирать эти футболки? — другие ярлыки, — подсказывает хансоль. — а, — чан подцепляет кусочек мяса палочками. — не знаю. может, они нужны кому-то, — он задумчиво жуёт и смотрит в потолок. — это просто названия. — они позволяют людям быть собой, наверное, — добавляет хансоль. — и определять это быть собой. как любые другие названия, типа, просто называют штуки. только нужно, чтобы было так, а не наоборот. не чтобы люди подстраивались под ярлыки, а чтобы ярлыки находились для каждого человека, если им это надо. — это очень сложно, хён, — чан поворачивается к хансолю и хмурится. — очень сложная мысль. — да нет, обычная, — пожимает плечами хансоль. — просто, я имею в виду, что ты танцор, потому что танцуешь, а не танцор, и поэтому тебе приходится танцевать. вону не танцует. он иногда и ходит-то с трудом, но сравнение понятное настолько, что, когда хансоль и чан уходят к себе, он записывает его в заметках на телефоне и долго курит на балконе, и смотрит, как джунхуэй переставляет горшки с комнатными растениями с подоконника вглубь своей спальни. — джунхуэй — это слишком сложно, — говорит джунхуэй, когда они стоят в коридоре в квартире мёнхо, случайно столкнувшиеся возле лифтов, пришедшие к мёнхо в одно время, и вону шутит, что великие умы мыслят одинаково, но они оба — самые настоящие дураки. — меня даже родители джунхуэем не зовут, и ты не зови, — он вешает пальто на крючок на стене. — просто джуна достаточно. просто джуна достаточно, чтобы вону молчал весь вечер, пока мёнхо заваривает чай и рассказывает, как у мингю дела, и открывает дверь джонхану, который объявляется вместе с джису и снова осветлёнными волосами, потому что так он кажется себе моложе. вону не может ни на чём из этого сосредоточиться и гадает, почему никто не предупредил его о том, что джунхуэй будет с ними, и почему кто-то должен был его предупреждать, и почему это вообще имеет для него значение. на улице идёт дождь, и вону искренне сочувствует тем, кто оказался за стенами сегодня, но не говорит об этом, потому что он-то внутри. и внезапно кружка с чаем в его руках кажется слишком горячей, и джонхан смеётся слишком громко, и джунхуэй смеётся тоже, но тише и красивее, и вону пьёт свой чай и обжигает язык. жизнь в основном ощущается как сон. когда боль в ноге или головная боль, или боль где-то в позвоночнике застилает сознание настолько, что все остальные ощущения видны как сквозь туман, — это сон. а во сне чувствовать что-то можно только тогда, когда этого слишком много. а джунхуэя катастрофически мало. его даже и нет почти, и иногда вону кажется, что он его выдумал, чтобы начать чувствовать ещё больше. — вону-хён, ты симп, — глубокомысленно изрекает хансоль и захлопывает крышку ноутбука. — нет, ты не просто симп, — встревает чан. — ты на том уровне симпинга, который был у меня на первом курсе, когда я увидел красивую девушку во время лекции по введению в языки программирования и пялился на неё весь оставшийся год, хотя у нас были общие друзья и я мог легко с ней познакомиться, но почему-то не делал этого. и знаешь, что случилось потом? — вону качает головой. — она отчислилась, — всплёскивает руками чан. — и всё, с тех пор я её не видел. — и слава богу, — еле слышно добавляет хансоль, и чан бросает на него короткий обиженный взгляд. — в любом случае, — продолжает он, обращаясь к вону. — джун-хён периодически ведёт у меня контемп, и знаешь, что я заметил? кроме того, что он любит гнуть нас у станков, конечно, — вону молчит. чан вздыхает и договаривает. — он тоже бывает одиноким. вону думает, что одиночество это что-то сопровождающее, как боль, — аккомпанемент. от аккомпанемента, как от боли и одиночества, не избавится, и вону вряд ли может джунхуэю с этим помочь. тут только любовь поможет. — любовь — это дождевой червяк, — торжественно произносит джонхан и сразу же замахивается на мёнхо декоративной подушкой. — прекрати смеяться и дослушай. так вот, — он прокашливается. — любовь — это дождевой червяк, которого ребёнок разрубил пополам лопаткой и оставил валяться под дождём. и вот, обе части червяка — это ты до и после любви, и ты два совершенно разных человека. — два совершенно разных червяка, — поправляет его джису. — я и тебя ударю, дорогой, не думай, что в нашей компании процветает фаворитизм, — замечает джонхан, и мёнхо закатывает глаза. — в общем, червяк, разрубленный пополам. он смотрит на самого себя со стороны и отчаянно хочет быть цельным снова, но не может, и он теряет часть себя в любом случае. и так ощущается любовь, — джонхан сжимает декоративную подушку в руках. — болезненно. — но не всегда ведь, — подаёт голос джунхуэй, и все поворачиваются к нему. он заметно смущается и ищет мёнхо взглядом. — я имею в виду, что, — они сидят у мёнхо в гостиной, и джун — на полу, вертит кружку с чаем с молоком в руках. — разрубленному червяку очевидно больно, но в этой метафоре та его часть, что осталась уже после любви, должна ощущать эту любовь, и, даже если она неполноценная физически, она полноценная из-за этой самой любви. разве нет? — все молчат, и джун нервно улыбается. — и, вообще, разрубленный червяк — это целых два червяка. это уже не вяжется с метафорой, конечно, но, вы только представьте, одному червяку может быть одиноко, а когда их двое, можно там уже вместе росу попить или семью завести, или просто поговорить о чём-то своём, червивом. разве не хорошо? хорошо, — думает вону, — неправильно, и нелепо, и глупо, но так хорошо. когда джонхан и вону выходят курить на улицу, потому что мёнхо не разрешает им делать это на балконе, джунхуэй увязывается за ними, хотя не курит, и ещё раз просит вону звать его джуном. вону извиняется и кивает, и джун улыбается. вону думает о том, что же чан имел в виду, когда говорил, что джун бывает одиноким. как кто-то с такой улыбкой может быть одиноким? — сколько незаконченных и непонятых мыслей остаётся между нами после наших встреч, — страдальчески произносит джонхан и цепляется за запястье вону, самостоятельно поднося зажигалку из его рук к концу своей сигареты. — нам нужен подкаст. если бы с ними были мёнхо или джису, они обязательно сказали бы, что джонхан каждый месяц говорит, что им нужен подкаст, но так ничего и не делает, чтобы его создать. но с ними нет ни мёнхо, ни джису. здесь только вону и джун, и они оба хотят сказать слишком много, чтобы говорить что-то вообще. — джунхуэй. — просто джун. — джун, — исправляется вону. — мы можем пойти домой вместе? джун смотрит на вону так, будто бы он спросил его о чём-то совершенно неприличном, и медленно моргает. они стоят на лестничной клетке возле квартиры мёнхо, и вону обматывает шарф вокруг шеи. — конечно, — джун кивает. в пальто он выглядит таким большим и высоким рядом с вону, и вону кажется, что он снова в средней школе, когда впервые засмотрелся на мальчика-старшеклассника, старше и умнее, и больше, и красивее, чем вону когда-либо был. но он больше не в средней школе, и джун не намного вону старше. он кивает на лестницу вниз и улыбается, просто из вежливости, но это всё равно хорошо. — идём? джун переступает через дождевых червей на асфальте и перепрыгивает через лужи, и всегда оборачивается и ждёт вону, когда убегает далеко вперёд. вону тяжело успевать за ним, но джун, наверное, и не знает, что у вону болит нога, и это ново, и они не волочатся по дороге, как это бывает с мёнхо или джонханом, или джису, и это непривычно, но освежающе, как воздух из-за открытого нараспашку окна или прыжок в воду с отвесной скалы. когда вону выходит на балкон вечером, он видит, что джун делает пируэты в своей комнате, восемь или десять подряд, и у вону начинает кружиться голова, но он всё равно улыбается, потому что это джун, и он балерина, и он должен быть лёгким и сдуваемым ветром, и неземным, но он самый что ни на есть земной. хансоль спит у вону на диване, и чан сидит у него в ногах и сосредоточенно печатает эссе, и сводит брови каждый раз, когда вону непроизвольно издаёт громкие звуки. вону, окружённый этой нежностью — ладонь чана у хансоля на щиколотке — дружбой и любовью, всё равно чувствует себя так, как чувствует, и думает, что, наверное, в нём просто слишком много всего. слишком много всего в слишком маленьком нём. — вы как комнатные растения, — говорит вону, когда хансоль просыпается и долго не может прийти в себя, и несчастным тоном сообщает о том, что у него затекла рука, и чан героически откладывает своё эссе и её разминает. — красивые? — причина, по которой ты всё ещё дышишь? — я хотел сказать, что вы постоянно тут без дела торчите, и мне приходится вас кормить, но, — вону смотрит то на чана, то на хансоля, и рука хансоля всё ещё в руках чана, и вону думает, что, наверное, сам того не подозревая, мысленно усыновил их обоих ещё несколько месяцев назад. — видимо, здесь несколько правильных вариантов ответа. но здесь нет правильного варианта ответа вообще. хансоль скатывается с дивана и гремит дверцами навесных шкафов на кухне, и чан кричит ему, чтобы он принёс печенье, а вону даже и не знал, что у него на кухне есть печенье. он открывает окна во всех комнатах и чувствует, как растворяется в своём окружении и воздухе, и в этой нежности, дружбе и любви. — вону, — джун звонит спустя неделю, и вону удивляется тому, что у него вообще сохранён его номер. — я не отвлекаю? — нет, — вону сидит за письменным столом, заваленным отчётами, и считает, сколько окон загорелось в доме напротив: почти все из тех, что вону может увидеть из своего кабинета, но, если высчитывать среднее количество, получится, что свет не горит только в квартире у джуна — какая-то неправильная математика. — я хотел попросить тебя кое о чём, — джун делает паузу. — сынчоль-хён оставил мне свою собаку на пару дней, пока уехал за город, и мне нужно периодически с ней гулять, и я рассказал об этом в студии вчера, и чанни сказал, что ты любишь собак, — это неправда. вону боится собак, и чан прекрасно об этом знает, и вону обязательно проведёт с ним воспитательную беседу о том, какими способами можно и нельзя вмешиваться в его жизнь. — и, в общем, я подумал, что, может, ты мог бы погулять с ней? и со мной. и с ней. в общем, я, — джун набирает воздух в лёгкие. — я кормлю кошек, которые живут поблизости, да? ну, и вот. я не хочу, чтобы они видели меня с собакой. — прости, что? — просто, если ты будешь со мной, кошки могут подумать, что это твоя собака, а я просто так, за компанию с тобой хожу. а если я буду один, кошки решат, что это моя собака, и будет неловко. — погоди, ты хочешь сказать, что боишься, что кошки обидятся на тебя за то, что ты гуляешь с собакой? — вону пытается сдержать смешок. — между кошками и собаками какое-то противостояние, по-твоему? — да ладно тебе, вону, у тебя же есть высшее образование, ты и сам знаешь, что между кошками и собаками есть противостояние, — фыркает джун и сразу же добавляет. — если ты занят, то я позову мёнхо. я просто подумал, что мы рядом живём, и тебя удобнее о таком просить, ну, и чанни ещё про тебя сказал, так что, — джун вздыхает. — так что? — да, хорошо, — вону щёлкает костяшками пальцев и пытается вспомнить, какая у сынчоля собака. точно белая и маленькая, но какая именно белая и маленькая из всего обилия белых и маленьких собак, которые есть у его друзей, вону не знает. — спасу твою кошачью репутацию. они встречаются у подъезда через полчаса, и джун сразу же протягивает вону поводок. собака правда белая и маленькая, и вону думает, что у собачников нет вкуса и индивидуальности. джун опускается перед вону на корточки и гладит этот несчастный дрожащий белый маленький комок шерсти по голове, и в этом столько нежности, что вону думает, что, может, собака не такая уж и плохая. — мы так нечасто проводим время вместе, — джун ведёт вону в сквер через дорогу, и вону странно, потому что обычно он пересекает его по утрам, когда идёт на работу, и быть здесь, никуда не торопясь, ново. — вдвоём, — добавляет джун. на улице пахнет дождём, и, кажется, в размокший асфальт можно провалиться. — мы же живём совсем рядом. по идее, мы должны быть самыми лучшими друзьями на свете. — тяжело заводить друзей, когда ты взрослый, — неопределённо отвечает вону. — мне кажется, это выдумали взрослые, которые просто не хотят ни с кем дружить, — замечает джун и пожимает плечами. — но, ладно, у всех свои тараканы. мои вот, — он подносит указательный палец к виску. — очень хотят найти здесь самую большую лужу. — зачем? — спрашивает вону, и собака на поводке тянет его на мокрый газон. — просто так, — джун широко улыбается и спринтует куда-то вперёд по тёмному и блестящему в свете фонарей асфальту. и это тоже как в средней школе: вону смотрит на мальчика, который ему нравится, и этот мальчик бежит, но сам вону бежать не может. хорошо. этого достаточно. не слишком много, — думает вону, когда наконец догоняет джуна, и он стоит посреди огромной лужи, в которой отражаются бесконечные высотки и деревья, и вону с его нелепыми вьющимися из-за влаги волосами. джун улыбается, и этого достаточно, чтобы вону улыбнулся ему в ответ. — это психосоматика, — серьёзно говорит джонхан и указывает на ногу вону палочками. — я читал про это. — не слушай его, — не отрываясь от телефона, говорит джису. — у него нет медицинского образования и квалификации, чтобы говорить о таких вещах, — джонхан пихает его локтем под рёбро, и джису одаривает его снисходительным взглядом. — это правда психосоматика, — признаётся вону. — видишь? — вскидывает брови джонхан, и джису вымученно вздыхает. — и как ты думаешь, — джонхан снова обращается к вону. — пройдёт это у тебя когда-нибудь? — если мне вдруг придётся бежать за кем-то, кого я очень хочу догнать, то, да, конечно, — вону улыбается. — но не то, чтобы это как-то мне слишком мешает. она даже не болит почти, — вону кладёт ладонь на колено, и даже от этого прикосновения его бедро начинает неприятно тянуть. — только иногда. — ладно, — джонхан подпирает щёку кулаком и смотрит на свою тарелку с остывшей лапшой. — мы просто волнуемся за тебя, вону-йа. — не стоит. — всех денег мира стоит, — отзывается джонхан и со вздохом поднимается из-за стола. — джису-а, — его рука ложится джису на затылок. — будь умничкой и ешь свой ужин, и не читай эти поганые новости. там нет ничего важного. вону думает, что вообще в мире очень мало важного, и это делает важным всё. например то, как хансоль влетает к вону в квартиру со сложенной вдвое разноцветной ветровкой чана в руках и спотыкается о свои же ноги. — мне надо бежать на зачёт, а чан не взял с собой ничего, что сможет накинуть вечером, а там обещают дождь, а ты же по любому собирался к мёнхо-хёну. можешь зайти в студию, пожалуйста? у него там тренировка до восьми. а то он замёрзнет и умрёт, и его мама убьёт меня, и нас похоронят рядышком, и это, конечно, прикольно, но я не хочу умирать таким молодым, — хансоль суёт ветровку вону в руки. — я бы забежал сам, но я и так уже опаздываю на эту душную экономику, и если мне не поставят зачёт, меня убьёт уже моя мама. — никто тебя не убьёт, — на всякий случай говорит вону, но хансоль пропускает его слова мимо ушей. — спасибо, хён, — он пулей вылетает на лестничную клетку и продолжает уже оттуда. — ты самый лучший на свете. вону не собирался к мёнхо и не собирался выходить из квартиры этим вечером вообще, но в нём слишком много чувств и к хансолю, и к чану, поэтому он доходит до танцевальной студии в мапо пешком и сталкивается с джуном в коридоре между хореографическими залами. вону мёрзнет и кутается в кудрявое пальто, а джун — джун держит пару балеток в руках и перекидывает влажное полотенце через плечо, и на его лбу блестит капелька пота, и он вопросительно вскидывает бровь. — ты не говорил, что танцуешь. — я не, — вону запинается и думает, что в самосаботаже есть своя романтика. — я не танцую. у меня что-то вроде хронических болей, — он указывает на свою ногу, и джун поджимает губы. — я не знал, — он проводит по лбу тыльной стороной ладони. — мне жаль. вону хочет спросить, жаль ли ему, что вону не может танцевать, или жаль самого вону. — мне нужно отдать кое-что чану, — наконец говорит он. — поэтому я здесь. — я могу передать это ему, если хочешь, — предлагает джун, и на его лице появляется улыбка, немного нервная, но искренняя. — у нас с ним класс через пятнадцать минут. вону не успевает ничего ему ответить, потому что видит чана в конце коридора и машет ему рукой. джун оборачивается, и чан замечает их и широко улыбается, и подходит ближе. — хёны, — он кланяется, хотя никогда не делал этого при вону раньше, и вону закусывает губу, чтобы не рассмеяться. — что ты здесь делаешь, вону-хён? — хансоль попросил меня отдать тебе это, — вону протягивает чану ветровку, и брови чана ползут под мокрую из-за пота чёлку. — он переживал, что ты замёрзнешь. — вау, — с губ чана срывается неловкий смешок, и он прижимает разноцветную ткань к груди. — спасибо, хён, — но благодарить нужно только хансоля. чан молчит и смотрит то на джуна, то на вону. — ну, я пойду тогда, — его голос внезапно становится тоньше обычного, и он запихивает ветровку в спортивную сумку и пятится назад. — до встречи на занятии, джун-хён. джун кивает, и чан ещё раз кланяется, разворачивается и убегает вперёд по коридору. джун и вону смотрят ему вслед, и вону наконец позволяет себе рассмеяться. — такой странный, — хмыкает он, когда чан скрывается в одном из залов, чуть не навернувшись через порог. — весь в тебя, — отзывается джун и встречается с вону взглядом. его улыбка не слезает с его губ. — ладно, вону, — он стягивает полотенце с плеча и вздыхает. — до встречи, — он машинально поправляет воротник пальто вону и несильно сжимает его плечо прежде, чем уйти дальше по коридору. вону смотрит ему в затылок и прячет руки в карманах. за стеклянными дверьми хореографических залов танцуют, кружатся и задерживаются в воздухе дольше, чем на секунду, и вону думает, что джун тоже умеет и танцевать, и кружиться, и зависать в воздухе, как фигурка из бумаги в ветреный день. такие фигурки обычно очень быстро и легко сдувает у вону из рук. — господи, куда вы так несётесь, молодёжь? — цокает языком мёнхо, когда хансоль и чан почти сбивают его с ног в коридоре вону. они узнали, что подача документов на повышение стипендии закрывается через полчаса, пока пили у вону чай, и решили, что стипендия важнее, чем молочный улун. — всё спешите куда-то. бежите как угорелые. — молодёжь? — насмешливо переспрашивает хансоль, на секунду останавливаясь на лестничной клетке. — ты меня всего на три месяца старше, хён. — и вообще, — вклинивается чан, продолжая тянуть хансоля за локоть дальше по коридору. — что ты хотел бы, чтобы мы делали вместо того, чтобы бежать? ползли? — ползать бывает очень полезно, — наставительным тоном сообщает мёнхо и неспешно скатывает пальто с плеч. — когда ты ползёшь, можно определить, кто из тех, кто тебя окружает, остановится, чтобы тебя подождать, а кто — нет. вону курит на балконе один, когда мёнхо уходит. он почти час рассказывал вону, как у мингю дела: он уехал курировать выставку в пусане и теперь постоянно шлёт мёнхо фотографии, а мёнхо слишком ценит своё душевное состояние, чтобы держать всю эту нежность и восторг в себе, поэтому делится им с вону. вону слишком ценит слова, чтобы вкладывать в них свою нежность и восторг, поэтому впитывает их как асфальт впитывает дождь и, когда мёнхо наконец уходит, остаётся один на один с собой и всем тем, чего слишком много внутри него. вону следит за тем, как пепел слетает далеко вниз, и на улице так влажно и туманно, что тротуары и газон возле подъезда видны как сквозь стекло в конденсате. вону задирает голову, и небо кажется очень низким, словно оно поселилось этажом выше и скоро начнёт зависать в квартире вону вместе с хансолем и чаном. вону делает затяжку и закашливается, и стёкла его очков запотевают. джун выглядывает из своего окна и окидывает дом напротив взглядом так, будто бы заглянул в холодильник и забыл, зачем. вону замирает на месте, но джун всё равно замечает его и щурится, и, когда убеждается, что это вону, улыбается, и машет ему рукой. вону неуверенно машет ему в ответ. они смотрят друг на друга несколько минут, задумчиво, и вону чувствует, как сигарета тлеет между его пальцами и скоро начнёт жечь кожу. джун продолжает щуриться и рассматривает вону, и вону гадает, видит ли он его размытым, или хоть немного ясным и подсвеченным низким небом. джун жестом просит вону подождать, хотя вону никуда и не собирался уходить, и скрывается в спальне. начинает накрапывать дождь. он разбивается о металлические перила балкона, как осколки стекла, и тушит сигарету у вону в руках. джун возвращается к окну с собакой сынчоля и берёт её за лапку, чтобы казалось, что она машет вону. вону смеётся и машет ей в ответ, и боится, что джун выронит эту несчастную собаку из окна двадцатого этажа, и тогда сынчоль убьёт его и вону, как свидетеля, и их похоронят рядом, и это, конечно, прикольно, но вону не хочет умирать таким молодым. — молодость переоценена, — говорит мёнхо и каким-то образом умудряется уместиться между джонханом и джису на заваленном дорогими пушистыми подушками диване, при этом удерживая свой бокал с очень дорогим и очень невкусным вином в руках. — когда ты молодой, ты ничего не знаешь и тебе постоянно страшно от того, что с тобой будет в будущем, и ты слишком много думаешь, а думать слишком много — вредно, — он тычет указательным пальцем джису в лоб. — когда ты взрослый, вся эта ерунда уже позади, и это хорошо. — протестую, — перебивает его джонхан и театрально взмахивает рукой в воздухе. — когда ты взрослый, ты просто чёрствый, а ещё, скорее всего, платишь налоги, и это уже не хорошо. — ты что, за отклонение от уплаты налогов? — насмешливо спрашивает мёнхо. — да ладно, ты будто не знаешь, что если бы у ханни были силы, он бы давно распилил государственный бюджет, — замечает джису, и джонхан тянется, чтобы толкнуть его в плечо, через мёнхо. — распилил между кем и кем? — смеётся мёнхо, пока джису уворачивается от рук джонхана. — между собой и вторым собой очевидно, — серьёзно отвечает джису, когда джонхан сдаётся, вздыхает и устало кладёт голову мёнхо на плечо. — метафора про разрубленного дождевого червяка и всё такое. — избавьте меня от этого постмодернистского экспериментального поэтического дерьма, — страдальческим тоном просит мёнхо и сползает с дивана на пол, на котором сидят вону и джун. мёнхо и вону встречаются глазами. — а ты что по этому поводу думаешь, хён? — что мне очень нужно покурить, — честно признаётся вону и поднимается на ноги, оставляя свой бокал с вином, к которому не притронулся, на полу. — я с тобой, — говорит джун и тоже вскакивает с пола, и джонхан демонстративно громко вздыхает и кричит, что они оба ужасно скучные, им вслед, но и вону, и джун дипломатично не обращают на его выкрик внимания. дождь только закончился, и вода размеренно капает с козырька у подъезда. вону зажимает сигарету между губами и лезет за зажигалкой в карман пальто, натыкается на подкладку из искусственного меха и скомканный чек из банка и понимает, что забыл зажигалку наверху. джун прислоняется к фасаду дома спиной. — я забыл зажигалку, — говорит вону и вытягивает руку вперёд. холодная капля дождя с козырька падает ему на ладонь. — и ладно, — джун улыбается. — в сеуле достаточно смога, чтобы ты пассивно курил и без зажигалки. они стоят в тишине несколько минут, и вону жуёт фильтр от сигареты. от вону пахнет очень дорогим и очень невкусным вином, хотя он его не пил, а от джуна пахнет сигаретным дымом, хотя он не курит. по луже перед подъездом расходятся круги. вону вспоминает, что ему надо будет принять таблетку, когда они поднимутся наверх. он выбрасывает невыкуренную сигарету в урну. — давай я научу тебя танцевать, — вдруг говорит джун и делает шаг от стены, вынимая руки из карманов своего пальто. вону смотрит на него вопросительно. — не все танцы обязательно сложные, — продолжает джун, игнорируя взгляд вону. — можно танцевать как бабушки и дедушки на семейных праздниках, — джун протягивает вону руку, и вону хватается за неё, не подумав, и холодная дождевая вода с его ладони размазывается по коже джуна. — твоя нога не должна болеть, — говорит он и притягивает вону ближе к себе. — всё просто, — он смотрит им под ноги. — нужно взять что-то за ритм, — он замолкает на секунду и прислушивается. — у капели довольно постоянный темп, — они оба задирают головы и смотрят на падающие на асфальт капли. — или можешь прислушаться к своему пульсу или стуку сердца. как хочешь, — джун смотрит на вону и, видимо, ждёт, что он выберет ритм, но вону только смотрит на него в ответ, и в его голове, в которой обычно помещается слишком многое, не помещается ничего. — раз-два-три, раз-два-три, да? — подсказывает джун, и вону кивает. — замечательно. теперь, — он кладёт руки вону на талию. — уцепись за меня как-нибудь, как тебе удобно, и качайся, — джун ещё ближе, и он улыбается, и это нелепо и глупо, но так хорошо. — представь, что мы лодки в каком-нибудь океане, и мы давно сбились с пути, а земли не видно ни в одной из сторон, и мы застряли, и всё тут, — джун смеётся. — вот так, — он качается в такт капающей с карниза воде. — просто переноси вес туда-сюда, и всё. — это глупо. — сам ты глупый, — беззлобно отзывается джун. — я учу тебя танцевать. все заслуживают уметь танцевать. они танцуют, и дождь снова начинается, и они подстраиваются под его ритм, и низкое небо и асфальт под подошвами их ботинок становятся темнее. джун делает шаг назад и перехватывает ладони вону руками, а потом снова делает шаг вперёд. — смотри-ка, — он смеётся, и снова делает шаг назад, и вону следует его примеру, но они всё ещё держатся за руки. — это почти кадриль. — потерянные лодки в океане тоже танцуют кадриль? — я без понятия, — джун не отпускает ладонь вону и кружится вокруг своей оси. — я ни разу не говорил с потерянной в океане лодкой. вону останавливается на месте и выпускает его пальцы из рук, и старается утопить в себе нежность, которую испытывает. джун делает ещё один пируэт на мокром асфальте и останавливается тоже. они смотрят друг на друга, и вону кажется, что он снова в средней школе, антисоциальный подросток с нелепо вьющимися волосами и странным вкусом в одежде, который очень сильно хочет рассказать кому-то, что внутри него слишком много всего и что любит он слишком сильно, но прежде, чем это сделать, надо начать с кем-то дружить. нужно быть не таким одиноким. с этим только любовь поможет, а любви в вону слишком много, и этого должно быть достаточно. — помнишь, ты сказал, что мы должны быть самыми лучшими друзьями на свете? — да. вону нервно сглатывает. — давай дружить? джун кивает и улыбается, и этого достаточно для того, чтобы вону улыбнулся ему в ответ.