Пьянь

             Облажаться — дело святое.       Вероятно, именно поэтому Вэй Усянь занимается им большую часть сознательной жизни с постоянным успехом.              На улице горит одинокий фонарь. Похожий, только фиолетовый, горит звездой во лбу, потому что прежде, чем собирать материалы для нового проекта и готовиться к его пилоту до двух часов утра, нужно думать, желательно мозгами, и проверять наличие денег на такси до того, как уверенно дошагиваешь до закрытой станции метро.       Соизмерять силу, прикладываясь головой о столб, тоже полезно.              На улице позднее лето, мерзко и холодно. Мало того, предательски одиноко и скучно! Вэй Усянь даже разворачивается, чтобы вернуться на радиостанцию и отсидеться там до начала смены, но перспектива опять идти по офисному району заставляет сбавить темп раза в три и слегка поморщиться. Какие-то оборванцы портят жизнь и инфраструктуру уже вторую неделю — витрины «Илина» оказываются безвкусно и пошло разрисованными уже дважды, в соседнем офисе камнями разбиты стёкла нижних этажей. Не критично, но приятного мало. Ощущения, будто гулевы отродья прощупывают края.       Он предлагает разобраться своими силами, но инициатива встречает резкое отторжение. Полиция со всем справится.              Ха!              Номер Цзян Ваньиня, помеченный синей звёздочкой, он набирает из неадекватного чувства справедливости и гордого нежелания страдать в одиночестве. И чуть-чуть, потому что ещё утром его план предполагает ночевку у лучшего друга, на которую Вэй Усянь напрашивается тогда же с завидной настойчивостью. Уверяет: госпожа Юй будет в восторге от перспективы с ним пообщаться. У них же столько общих интересов! Например, завышенная самооценка и ослиное упрямство. И самого себя с ней обсуждать страшно занимательно! Акцент на «страшно», конечно.       На самом деле, ему даже отказывают поначалу исключительно для проформы.       За долгие годы дружбы Вэй Усянь едва ли не прописывается у семьи Цзян: у него даже есть своя полка в шкафу, где хранится хлам первой необходимости для выживания на вражеской территории — от запасных кроссовок и наушников до трёх пачек лапши.              О том, что в план вносятся некоторые коррективы Вэй Усянь сообщить не удосуживается.              — У тебя десять секунд, прежде чем я проснусь до конца и придумаю оскорбление, — устало, с пассивной агрессией сообщают ему в ухо.       — Обсуждали криминалистику с Сюэ Яном. Я и не ожидал, что он так подкован в теме! Психология убийцы в его интерпретации — занимательнейшая штука. Было интересно! Почти собрали материалы для пилота. Сейчас возвращаюсь на студию.       — Придурок, — без особого энтузиазма, — а зачем?       — Метро не работает уже… два с половиной часа, наверное. А пешком мне идти до вас неделю.       — Конченый придурок, — Цзян Ваньинь вздыхает душераздирающе тяжело. Его осуждение чувствуется кожей даже через волны радиосвязи. — Я заберу тебя. Минут через… двадцать? Дороги сейчас пустые.       — Да, ни души на улицах!              Вэй Усянь, бодро прошагавший уже добрых полквартала от злополучного фонаря, говорит, потом думает, и в результате замирает на месте.              — Стоп, заберёшь? Как?!       — Ты сдавал на права вместе со мной. Мне подробно объяснить?       — Цзян Чэн! Госпожа Юй точно откусит мне голову, если ты сейчас куда-нибудь сунешься. Серьёзно, это совсем не обязательно! Я ведь не какая-нибудь девчонка в беде! И вообще, ты портишь своей заботой все планы. Лучше бы ты её проявлял не спонтанно, а когда требуется, — в ухо летит флегматичное хмыканье. — Я только настроился на ночь потрясающих знакомств, а теперь буду вынужден мрачно страдать, сидеть на одном месте и дожидаться тебя. И не стыдно обрекать своего лучшего друга, можно сказать, брата, на такие мучения?              По ту сторону динамика что-то шуршит, падает и разбивается.              — Ещё одно слово, и я лично запру тебя с матерью в одной комнате на четыре часа. И подговорю Цзысюаня отвлечь шицзе, чтобы она не вздумала тебе помогать.       — Жестоко!       — Зато будешь потом неделю ходить, как шёлковый, — злорадствуют в ответ. — Можно будет хоть в приличном обществе людям показывать!       — Это кому ты меня показывать собрался?       — Это с кем ты знакомиться среди ночи собрался?       — О, точно! Помнишь тех кретинов, которые разрисовали витрину «Илина» позавчера? Они ведь явно не утром предавались художественным порывам. Во-первых, утром ни у одного человека не хватит сил на такие подвиги, а во-вторых, всем известно, что вдохновение любит темноту! Думал, смогу найти кого-то из них. Мы бы очень мило побеседовали!       — Ты в своём уме?!              Вэй Усянь отдёргивает телефон от уха, восклицание на той стороне слишком громкое для тихой улицы. Знакомые звенящие нотки предвещают скандал, но Цзян Ваньинь, резко замолкает. Тирада не случается, вместо неё — неразборчивый шум.              — Всех разбудил?       — Почти.              И быстрые, короткие гудки.       Он прячет руки в карманы и прислоняется к перилам. Из стеклянных дверей радиостанции на улицу пробивается тусклый свет. На небе мигают звёздочки. Атмосферу немного портит яркий свет уличных фонарей. Приятная прохлада запускает ему за шиворот табун мурашек и сомнительное желание послушать тоскливую попсу — в мозг.              Романтическим порывам Вэй Усянь не поддаётся, но плечами дёргает и плотнее прижимает локти к бокам.              Ждать не долго.              Когда шум колёс прерывает блаженное бездействие, у Вэй Усяня затекает всё: и шея, и спина, и даже веки. По крайней мере, чтобы их поднять требуется не малое усилие. Почти такое же, как для того, чтобы влезть на переднее сиденье.              Цзян Ваньинь сидит в тишине и выглядит так, будто подвергся моральному насилию.       Волосы собраны в неровный пучок, обычно напряжённые руки сейчас висят на руле плетьми, глаза покраснели, а голова то и дело опускается вниз. Ещё чуть-чуть и уткнётся лицом в руль.       Сначала Вэй Усянь на всякий случай напускает на себя виноватый вид. Молчит секунд двенадцать, а после осторожно толкает замершего друга пальцем в локоть. Реакции нет. При повторении нехитрого действия на него поднимают тяжёлый взгляд.              — Уснул?       — Пошёл к гулям, — голос неожиданно твёрдый.       — Хорошо, поехали! — он откидывается на спинку и заводит руки за голову. Цзян Ваньинь закатывает глаза и переключает передачу. — Дядя Цзян и госпожа Юй были не в восторге?       — Да.       — А потому что не стоит подбирать с офисных районов всяких оборванцев и тащить в дом! Мало ли, что на уме у таких сомнительных личностей, как я? Вдруг какие-нибудь непотребства?! — Вэй Усянь делает страшное лицо и радостно смеётся, когда друг глухо рычит. — Правда, А-Чэн! Со мной всё было бы в полном порядке, не впервой же. Подумаешь, заработался. Это редкость, вообще-то! — со стороны раздаётся короткое «пф». — Я и товарищей-художников бы встретил, пообщались… Знаешь, как долго я хотел этого знакомства?       — Не все желания сбываются. Я хотел выспаться.       — И что же тебе помешало?              Цзян Ваньинь не может его ударить только потому, что ведёт машину. У него уставшее, осунувшееся лицо, а в глазах отражаются блики фар и фонарей. В контрсвете подбородок особенно острый. Профиль особо сочетающийся с беспорядком волос и одежды. Вэй Усянь сползает по креслу вниз, расплываясь по всей доступной поверхности, и сияет, как только отчеканенная монетка. С ракурса «снизу вверх» наблюдать за неплавной чужой мимикой невероятно комфортно. Видно в мельчайших деталях: дёргается щека, приподнимется и тут же опускается бровь, мечется взгляд, зуб цепляется за нижнюю губу, тут же соскакивая. На щеке случайная ресница.       Вэй Усянь готов изводить его вечно. Вспышки искрящейся злости слишком красиво сменяет тихое утомление.              — Замри.              Он протягивает руку и цепляет волосок ногтем. Цзян Ванинь шарахается от него и даже немного притормаживает, прижимаясь плечом к стеклу. Ему в ответ тихо смеются. Ресничка растирается в пальцах и легкомысленно скидывается куда-то на пол.              — Ты невыносим!       — Ну, тебе не привыкать.              Хорошо, что дорога пустая. В транспортном потоке постоянная смена скорости сопрягается с определёнными сложностями. Вэй Усянь щурится, едва не мурлычет от удовольствия и пытается заглянуть куда-то глубже глаз.       Глубокий вдох и шумный выдох — скромная награда за мелкую шалость.              — Будь добр, заткнись и спи, — Цзян Ваньинь сосредоточен на правилах движения и листочке, прицепившемся к лобовому стеклу. — В ближайшие несколько часов всё равно не удастся.       — О, меня будут встречать?       — Безусловно.       — Никогда бы не подумал, что госпожа Юй станет за меня беспокоиться! А-Чэн, она такая прекрасная женщина. Добрая, ласковая, как только распустившийся цветок лотоса! — Вэй Усянь слышит показательное фырканье и не может не подмигнуть, — и ты весь в неё.       — Не нарывайся.       — А я-то что?!              Цзян Ваньинь просыпается окончательно и, вроде, больше не злится вообще ни на что. Говорит, звонить только, чтобы пожаловаться — очень в духе Вэй Усяня. И пространно поясняет, в ответ на зевки, для чьей пустой головы люди придумывают часы и будильники. Хотя бы напоминания! Сюэ Яну, справедливости ради, тоже перепадает, но меньше.       В ответ на чужое ворчание только заливисто смеются.              На подъезде к дому веселье обрывается. Вэй Усянь дёргается и садится ровно так резко, что спина огрызается болью. Всполохи огня заливают округу рыжим светом, перекидывают блеск на шлемы пожарных. Визжат сирены машин скорой помощи. Люди в спецкуртках с белыми крестами переходят от пострадавших к носилкам.       Цзян Ваньинь бьёт по тормозам. Они покидают салон почти синхронно.              Многоэтажное здание горит.              Треск пламени заглушает вскрики, строгие команды, стоны боли, чьи-то визги и слёзы. Грохочет и ломается балка. От жара лопается оконное стекло. Брызги почерневших осколков. Струи воды теряются в красном зареве. На небе расползается серое облако дыма. Скрип пожарных кранов и стволов.              Секунда. Две. Десять.              Вэй Усянь хватает друга за локоть раньше, чем он срывается с места. Прижимает спиной к себе и спешно обнимает, вцепляется ладонями в предплечья и сжимает, удерживая на месте. Отпустит — сдерживать рвущегося в огонь человека будут уже пожарные. Рёбра ломит от ударов. Болезненных, несдержанных, от которых выступают слёзы. Кажется, ему что-то кричат. Чужая грудь под руками вздымается слишком часто, пальцы, в попытке разжать хватку, оставляют синяки на запястьях.       Цзян Ваньиня трясёт. Он то задыхается пугающе надломленным воем, то хрипит на грани слышимости.              Упираясь подбородком в его плечо, Вэй Усянь крепко зажмуривается. На обратной стороне век отпечатывается пылающий пейзаж. Он не уверен, что не впадёт в такую же истерику.              Бесцельные удары и попытки сбросить его затихают не быстро. Но сам Цзян Ваньинь не успокаивается. У него дрожат плечи и слезятся глаза. Пожарные толстыми струями воды пытаются потушить здание, из которого он час назад убегает в спешке и самых мрачных чувствах. В горле першит толи от дыма, толи от беспомощности.       — Может, мы найдём их у докторов, — шепчут на ухо. — Пойдём, пожалуйста.       Цзян Ванинь хочет избить этого человека до цветных пятен перед глазами, но не находит сил даже сжать кулак. Может ударить словами или хотя бы дёрнуться ещё раз, но стоит. Не отвечает и смотрит из-под мутной солёной пелены на не стихающий пожар. В плечо крепче вжимаются подбородком. Слух режет очередной стеклянный взрыв. Руки леденеют от локтя до кистей, покрываются мурашками.              Ад в реальности.              Физические ощущения: Вэй Усянь дышит в шею, давит на ключицу и обнимает крепче. Краткий перечень причин, почему он не сходит с ума в ближайшие пять минут. Если крики и команды стираются на фоне общего шума, то чужое дыхание оглушает так же, как треск огня, становится ориентиром, соломинкой, за которую Цзян Ваньинь держится, словно за последнюю надежду.              Между просьбой уйти и медленным, безжизненным кивком проходят две вечности.              Тело слушается кого угодно, кроме хозяина. Вэй Усянь сам направляет его прочь от здания, крепко придерживая за плечи, и буквально силой заставляет идти непослушные ноги. Сам сдвигается в сторону, чтобы хоть как-то корректировать курс нетвёрдых шагов. По открывшейся спине пробегает противный холодок.       Цзян Фэнмяня и его супругу они находят непозволительно поздно. В чёрных полиэтиленовых мешках.              Кольцо на обгоревшем пальце госпожи Юй ещё тёплое. Её лицо и тело — один большой чернеющий ожог. По предварительным оценкам медиков, её муж задыхается в дыму; пытается выбраться из здания вместе с ней.              Безымянный врач смотрит сочувствующе. Приносит соболезнования. Просит разрешения доставить тела в морг ближайшей больницы.       Вэй Усянь называет адрес семейной.              Говорит только он. Говорит и придерживает Цзян Ваньиня за плечо, пока тот стоит на коленях, едва ли заинтересованный в такой формальности. Рука соскальзывает, когда друг отбивает земной поклон. В следующий раз его удаётся поймать только после того, как тела погружают в машину. Когда Вэй Усянь осторожно сжимает чужие пальцы и тянет за собой, ему не противятся. Голову ест отвратительное сравнение с куклой.              Уже в салоне автомобиля, впихивая Цзян Ваньиня на заднее сиденье, он обнаружит серебристую полоску кольца в чужом кулаке.              Гравировку на внутренней стороне покрывают сажа, кровь и обрывки кожи.              Вэй Усянь молчит. Пока пристёгивает трясущееся тело друга собственными нетвёрдыми пальцами, пока садится за руль, наплевав на отсутствие при себе хоть каких-нибудь документов, пока заводит машину, попадая по ключу только с третьей попытки, пока с черепашьей скоростью ползёт по дорогам в единственное место, которое ещё ассоциируется с безопасностью.              Светает. Он сглатывает, перед тем как припарковаться, смотрит в зеркало заднего вида на Цзян Ваньиня и с опаской переводит взгляд на многоэтажку, где находится квартира шицзе.       Она не горит. Хоть что-то.              Цзян Яньли шокирована. Она бледнеет и ссутуливается, обнимает брата и зовёт мужа тихим, как лесной ручеёк, голосом. За стеной спит их пятилетний сын. Поднимается суета, но какая-то неловкая и безжизненная. Вэй Усянь сбегает от неё на небольшую кухню, крепко закрывает за собой дверь и, прижимаясь саднящим лбом к окну, тихонько скулит. На улице брезжит рассвет. Часы показывают пять десять утра. В ушах всё ещё стоит шум пожара. Закрывать глаза всё ещё страшно.              Через какое-то время Цзян Яньли накроет руки, которыми он сжимает в руках третью чашку крепкого, как смерть, кофе, и попросит отвезти их с мужем к родителям.       — Пожалуйста, А-Сянь, — на всегда добром и улыбчивом лице написана мучительная тоска.              Машины в этой семье нет. Точно. Цзинь Цзысюань принципиально не садится за руль. Шицзе это просто не нужно. Вэй Усянь старается на неё не смотреть. Единственное, что он может — свернуться калачиком у кровати Цзинь Лина и попытаться хотя бы расслабиться, не то, что уснуть. Впасть в спасительную апатию, так же как А-Чэн.       — Мне очень нужно их увидеть, А-сянь, прошу.       — Я помогу.              Цзян Ваньинь провожает их пустым взглядом. Кивает на просьбу позаботиться о ребёнке.              В больницу добираются быстро, но не тем транспортом. Кошмар многократно повторяется, здание болезненно стонет в агонии огненных взрывов, госпожа Юй, искалеченная пламенем, смотрит на него и шепчет какие-то оскорбления. Один из её глаз вытекает из черепа и размазывается по изуродованному лицу склизской массой. Она хрипит, замахивается, на прожжённых до кости пальцах серебрится идеально чистый Цзыдянь. За спиной, как муж, верный призрак, стоит Цзян Фэнмянь и глядит с осуждением. Вэй Усянь просыпается с сотрясением мозга, сломанными рёбрами и страшной аварией. Молодую госпожу Цзян и молодого господина Цзинь спасти не удалось, сообщает врач.