Пьянь

             Вэнь Цин слышит эту историю второй раз. Но сейчас рассказ покрывается шипами деталей. Вэй Усянь морщится и отворачивается, горбится, устраиваясь с ногами на узком стуле, отвлекается на сёрбанье супа из глубокой плошки, на лицо Вэнь Нина, на собственные пальцы.       Он кутается в лёгкое одеяло по шею, хотя на улице тепло и душно, и давит слова через глотку насильно. Срывается. Тихо, тяжело сипит.       Его знобит.              Суп в руках опасно трясётся.              — Потом были похороны, — глухо сообщает он. — Вы понимаете, я просто не мог прийти. Появись я и… ну, А-Чэн вряд ли бы был в восторге. Но остаться в стороне…              Постановка предложения Вэнь Цин откровенно коробит. Где-то в глубине души пробуждаются кошки и с готовностью выпускают когти. Брат рядом опасливо поглядывает то на неё, то на Вэй Усяня, и, похоже, переминается с ноги на ногу даже сидя. В звенящей от тонкого напряжения тишине ему неуютнее всех. Особенно, когда Вэй Усянь решает не продолжать рассказ, а внимательно разглядывать пол.              Часы на стене противно тикают. Раз, другой, третий…       — И что же ты сделал, молодой господин Вэй? — Вэнь Цин откидывает голову на спинку дивана: получается высокомерно.       — Я их оплатил.              Глаза Вэнь Нина округляются и становятся раза в три больше положенного. Вэй Усянь вжимает голову в плечи, словно ожидая удара. Тихий женский вздох сбоку заставляет слегка расслабиться.              — Четыре человека. Они должны стоить целое состояние, — девушка говорит негромко. Скорее успокаивающе, чем осуждающе, но отвечать ей до безумия страшно. — Ты обещал рассказать всё.       — Да. Не мало. Послушайте, дева Вэнь, А-Нин, это… Я просто не имел права! Цзян Чэн, его семья, шицзе, Цзисюань, А-Лин они не заслужили, — он приподнимает руку в попытке изобразить какой-то жест, но так его и не заканчивает, — чтобы вот так. Всё могло быть иначе. Точно. Просто нужно было следить за временем и меньше думать о… Блять! Если бы я не… На моём месте так поступил бы каждый.       — Ч-что в-вы сделали, г-господин Вэй? — Вэнь Нин мягко забирает из чужих рук плошку с супом. Сквозь тело пролетает острый, внимательный взгляд сестры. Липкий и опасный даже не для мишени: он робеет и спешит убраться с дороги.       — Продал квартиру. От родителей осталась. Всё равно она мне ни к чему.              В коротком промежутке тишины слышно как Вэнь Цин разлепляет губы и смыкает снова. Она медленно опускает веки, крепко закрывая глаза. Ресницы вздрагивают. Брови на секунду сдвигаются к переносице, но высокий лоб быстро разглаживается вновь.              — Ставлю на то, что господин Цзян был в сущем восторге от этой новости.       — Он не знает.              Вэнь Нин, как слепой котёнок, поспешно скрывается за спиной сестры и сцепляет руки у груди в замок.              — А как так вышло, господин Вэй, что ваш «друг и брат» не в курсе такого занимательного факта?! Неужели ему не показалось подозрительным, как минимум, отсутствие расходов? — у неё бледнеют губы.       — Ты бы его видела, дева Вэнь.       — Нет, его не видела. А вот на тебя, избивающего каких-то отморозков месяц спустя, насмотрелась вдоволь! — холодные, почти ласковые нотки в голосе отпугивают. Вэнь Нин делает невольный шаг назад, подальше от точёной женской фигуры, и задевает локтем крышку кастрюли. Ничего не разлито. Но источник шума — прекрасный, как и незамедлительная кара, — А ты чего пятишься?! Думаешь, если бы не ты, я бы оказалась в этой ситуации? Большего и желать не смела: помогать человеку, который решил починить восточную стену, развалив западную!              Её брат сжимается и глядит в пол. Вэй Усянь давит такую неестественную улыбку, что не может обмануть даже себя.              Картинка воспоминания слишком яркая для них троих.              Раннее утро, едва забрезживший рассвет. Отблески фонарей на ковре из осколков. Остатки витрины испачканы грязно-алым. Вэнь Нин, бледный, как смерть, замерший, прижавшийся к стене испуганной пташкой. Мрачный вой далёких сирен. Бессвязные обрывки шума: топота, голосов, криков и стонов. Методичные удары кулака о бессознательное тело незнакомца. Капли запёкшейся крови. Вэй Усянь со сломанным носом и невидящими ничего, кроме бандита, глазами. Сама Вэнь Цин на другой стороне перекрёстка.       Все амортизационные накопления — на восстановление «Илина».       В полиции ещё несколько дней убеждаются, что Вэй Усянь не инициатор мародёрства и неудавшегося нападения. Вэнь Цин ещё три дня обрабатывает ссадины и синяки на теле живого брата.              Позже Вэй Усянь планомерно выбьет из шайки хулиганья любое маргинальное желание и неоднократно окажется в местном полицейском отделении. Он получит статус «злодея с хорошей репутацией» и привлечёт к кофейне внимание всех патрульных района. Убедит отказаться от круглосуточного графика работы. Под конец, шутливо назовётся «Старейшиной Илина» и, под строгим надзором Вэнь Цин, вернётся к работе радиоведущего, с удивлением обнаружив, что не уволен, а находится в отпуске, который, по словам Лань Сичэня, сам же и запрашивает.              Но это будет позже. А пока пронзительный эпизод лишает зрения и голоса.              Сейчас у Вэней уютно. Строгий минимализм дизайна сочетается с живыми мелочами: открытой книгой, отвалившимся листочком цветка на подоконнике, просыпанной на столешницу мукой, листке, прикрепленном магнитиком на холодильник, где твёрдые иероглифы заметок Вэнь Цин сталкиваются с кривоватыми штрихами брата.              — Ты права.       Искорёженная улыбка так безобразно уродует слова Вэй Усяня, что нестерпимое желание нырнуть со стула головой в пол звучит вместо пауз. Он говорит:       — Я не заслуживаю вашей помощи.       Он говорит:       — Максимум — жалости.              Вэнь Цин даёт радиоведущему звонкую пощёчину. Брат, на другом конце комнаты, потирает место фантомного удара на своём лице.              — Ты пообещал рассказать о причине конфликта, — она говорит сухо и жёстко. — Пока я слышала лишь предысторию, господин Вэй. Ты уже вдоволь находился под ветром и инеем, время предать огласке суть своих скитаний. Время части, где вы с господином Цзян примиряетесь, и мы переходим к текущим событиям.       — Ну, не то, чтобы примиряемся…              Вэнь Цин наклоняет голову к плечу. Вэнь Нин на заднем плане рассеянно крутит в руках стеклянную крышку.              — Только не бей меня опять, дева Вэнь! Мы никогда не говорили про… — Вэй Усянь нервно хихикает и ловит взгляд Вэнь Нина, полный глубокого сочувствия. Взгляд его дражайшей сестры ловить опасно для жизни. — Я знаю А-Чэна столько времени, что… Это было бы неправильно — избегать человека, с которым работаешь в одном здании! — он останавливается, взвешивая формулировку. — И глупо.       — Вместо того чтобы решить проблему, игнорировали её четыре года.       — Да?       — А потом?       — А потом я случайно ошпарил А-Лина кипятком, — Вэй Усянь мрачнеет. Наигранная улыбка сваливается с лица. — Он больше испугался, чем обжёгся, но… — одеяло само оказывается на голове смутным подобием капюшона. — Дальше сама знаешь.              Вэнь Цин поворачивается в сторону брата. Тот мнёт полотенце вместо того, чтобы протирать им чистую крышку.              — На месте господина Цзян, я бы тебя убила. — говорит, не меняя положения.       — Сестрица…       — Замолчи и займись делом! — Вэнь Цин передёргивает плечами и высоко вздёргивает подбородок. — А ты, — изящный палец указывает на скукожившегося, как сухофрукт, Вэй Усяня, — ты приведи себя в порядок. Похож на драного уличного кота, — её губы поджимаются, ногти кратко перестукивают по поверхности стола. — У тебя есть вещи, которые нужно забрать из дома? Что-то мне подсказывает, если я оставлю тебя одного, простой голодовкой дело не кончится.       Свёрток из одеяла с начинкой из незадачливого гостя подозрительно затихает.              Вэнь Нин переминается с ноги на ногу, осторожно дёргает сестру за рукав. Они переглядываются. Вэнь Цин мягко дотрагивается до тыльной стороны его ладони. Мимолётное поглаживающее движение холодных пальцев.              — Г-господин Вэй?       — Кстати об этом… — он высовывает нос. Двое напротив смотрят выжидающе, так что желание спрятаться вновь только растёт. Вэй Усянь иррационально дёргает уголками рта, растрачивая весь доступный ресурс легкомысленности. — Понимаете, сначала мне было как-то не нужно, потом вся эта криминальная эпопея, несколько месяцев у вас. Когда вернулся на радиостанцию, не особо уходил. Пытался снимать комнаты, но надолго не хватало. Затем оказался с Цзян Чэном и А-Лином… Не спрашивайте, как. Само получилось. И…       У Вэнь Цин дёргается глаз.       — И ты за четыре года не додумался обзавестись домом? — мягко уточняет она.       — Когда ты говоришь это так, звучит крайне неразумно.       — Разве?       — Сестрица, п-пожалуйста…       — Замолчи, пока и с твоего языка не сорвалось что-нибудь неразумное! — Вэнь Цин сжимает и разжимает кулаки. Массирует виски, прикрывая пальцами лицо. — И за какие грехи мне досталось знакомство с тобой, Вэй Усянь?       — О, я уверен, что в прошлой жизни дева Вэнь была святой!       — А в этой — разбираю последствия чьей-то запущенной влюблённости в «друга и брата», — и Вэнь Нин за её плечом краснеет по самые уши.       — Ты опять?!       Вэнь Цин посылает ему мстительную усмешку.                     — Выглядишь намного лучше, — Не Хуайсан сосредоточенно прокручивает пуговку в петельке и кидает на коллегу сложные взгляды. — На этот раз не будешь разговаривать со мной о мертвецах, Вэй-сюн?       — Ты что! Мы ведь оскверним слух Лань Чжаня столь подобострастными и неприличными речами.       — Не знаю… Вэй-сюн, по правде говоря, я подозреваю, что ты оскверняешь слух Лань Ванцзы любым монологом, который произносишь… — он прикладывает палец к губе, замирает, прикусывает ухоженный ноготь.       Диджей смотрит на них, но игнорирует.              Вэй Усянь подпирает голову рукой, дует на мешающуюся прядь чёлки и всем своим видом пытается показать, что чувствует себя намного менее отвратительно, чем на самом деле. После вчерашнего разговора с Вэнь Цин, закончившегося крайне разрушительной головомойкой, он до трёх утра разглаживает складки на простыне и созерцает потолок. Такое времяпрепровождение снабжает невероятным зарядом бодрости и жажды деятельности, он даже успевает прийти к каким-то выводам и настроиться на великие свершения, чтобы отправиться, по напутствию подруги, «сносить горы и опрокидывать моря». Примерный план действий разрушается непосредственным отсутствием «гор и морей» на рабочем месте: креативный отдел пустой, словно после апокалипсиса. Цэн Миншань собирает сумку, зажимает подмышкой запечатанный конверт с бумагами и говорит, что господин Цзян в деловой поездке и, так как без него здесь всё равно ничего не работает, не видит смысла удерживать сотрудников насильно. К тому же, у Сю Ли болеет несчастная кошка, а Мэн Цише присматривает за ребёнком старшей сестры. Не то чтобы разговор не терпит… но Вэй Усянь совершенно не представляет, как его разговаривать сейчас, не то, что завтра!              Микрофон висит перед носом как неизбежное зло. Через сетку поп-фильтра видно как бегают глаза Не Хуайсана.              — Нет, я абсолютно уверен, что Лань Чжань любит меня слушать. Я ведь всегда говорю интересные и познавательные вещи! Знаешь ли ты такого же прекрасного, умудрённого опытом оратора, как я, А-Сан? Так что, даже если ему что-то и не нравится, то это совершенно не моя вина!       — Не хочешь ли ты сказать, Вэй-сюн, что в твоих словах следует упрекать самого Лань Ванцзы?       — О, о вкусах не спорят! — Вэй Усянь отталкивается от стола, откидываясь на спинку стула. Колёсики по инерции отъезжают назад, — может, это такая карма?       — Какими же должны быть прегрешения, чтобы столкнуться с подобным? — сетует Не Хуайсан, едва не воздевая руки к небу. Игривое настроение диалога подхватывается с полуслова. Диджей за стеклянной перегородкой прикрывает лицо ладонью. Ведущие обмениваются лукавыми улыбками.       — Кто знает? Вдруг, Лань Чжань убил три десятка человек и теперь расплачивается?!       Вэй Усянь пробует сделать серьёзное лицо.       — Три десятка?! Ах, какой ужас! — Не Хуайсан спешно обмахивается рукой на манер веера, словно бы вот-вот потеряет сознание. — Лань Ванцзы, неужели ты был бы способен на такую жестокость?       — Вэй Ин — несоразмерное наказание.       — Вот видишь, А-Сан, ему нравится меня слушать! — ведущий уверенно бьёт себя кулаком в грудь.       — Слишком большое.              Звонкий и мягкий смех наполняют комнату. Лань Ванцзы самозабвенно поправляет наушники под этот аккомпанемент.              Лань Сичень заглядывает на огонёк. Смотрит. Улыбается. Говорит, что дела идут славно и что все они большие молодцы. Музыка ему нравится — чрезвычайно хорошая. Было бы прелестно почаще подборки делать, как сегодня.       Вэй Усянь безуспешно пародирует недовольный взгляд Лань Ванцзы:              — Это вы не правы, Цзэу-цзюнь. Видели бы вы, что мне эти изверги подсунули! — он зачитывает последовательность треков, искривляя лицо на некоторых особенно страшно. — И всё это ещё можно стерпеть, но вот этот, пятый! Пятый просто отвратительный.       — Но… мне нравится эта песня, Вэй-сюн. Да и Лань Ванцзы, кажется, не против её звучания…       — А подводку придумывать всё равно мне! Где тут справедливость?! А-Сан, чтобы что-нибудь сказать о музыке, в ней должно быть, о чём говорить. А эта — просто какофония. Скажи ему, Лань Чжань! Я даже признаю, что твой гуцинь приятнее.       — Вэй Ин.       — Лань Чжань, я не слышу в твоём голосе ни сочувствия, ни поддержки. Что за жестокость? А я-то думал, что ты человек возвышенного вкуса! Конечно, здорово, что мирское тебе не чуждо, но я надеялся, подобный акт единства твоей персоны и современности пройдёт где-нибудь в стороне от паршивой музыки!              Лань Сичень произносит мягко: Вэй Усяню следует быть снисходительнее. Вэй Усянь в ответ надувается, как фугу, и споров не прекращает. Даже не замечает, как HR-директор поглаживает краешек большого конверта с документацией и удаляется. Взмахивает руками и утопает в совершенно неважной теме, пуще распаляется, когда Не Хуайсан просит не сотрясать воздух неподобающими речами о искусстве переплетения нот и создания звуков. Со стороны — и брат Чифэн-цзюня оскорблённым или серьёзным не кажется. Только напуганным и покрасневшим. Но там Лань Ванцзы — следит и не отвлекается. Голос разума через амортизаторы наушников.       HR-директор тихонько шепчет на улыбке: «молодо-зелено» — и легко, неспешно, но быстро шагает по коридору. Стажёры уважительно сторонятся.              У Лань Сиченя не мало дел, просто разбирать их немедленно — совершенно неуместно и необязательно. Особенно, когда есть одно, очевидно менее важное и, вроде бы, случайное. Но он улыбается своим мягкими губами и тёмными глазами, и то ли торопится, то ли задерживается, оказываясь у кулера и прислушиваясь к разговору.              — Наверняка Вэнь Цин. Точно говорю! Кто ещё, если не она. Милые поссорились и помирились — бытовая романтика. Он и был грустный, потому что поссорились, это точно.       — Говоришь, потом у неё ночевал?       — Все говорят!       — Да кто — все?! Откуда вообще имя всплыло? Думай хоть, прежде чем языком чесать!       — И что ты такая недоверчивая? Когда это я тебе врала?! Сама подумай: ходил неделю расстроенный, потом с ней встретился и отозвал запрос на ночной эфир! Я ещё удивилась. Да ещё и господин Не говорил, что Вэй-сюн вернулся из кофейни, едва не опоздав к подводке.       — Так он всегда опаздывает!       — А сегодня пришёл — видела? — не выспавшийся, но весёлый. Наверняка, от неё.              Ничего нового не говорят, а слух такой свежий, что и при его появлении не умолкают. И интересный. Ходит чуть ли не со вчерашнего утра, но никому до сих пор не приедается. Странно, что с утра. Вэй Усянь вчера в компаниях не мелькает. Это тоже странно. Лань Сичень качает головой и ступает мимо, чуть повышает скорость шага. На его походке, впрочем, это никак не сказывается. Полы светло-голубого трикотажного пиджака едва дёргаются от движений. Ленту галстука не топорщит ни единая складка. В белых пальцах он раскладывает и снова сворачивает по сгибам коротенькую записку с адресатом. Что-то срочное.              Выходит на улицу. Останавливается под козырьком, у двери.              Точно срочное, потому что знакомая машина уже проезжает по другой стороне дороги. Заворачивает на круг для парковки рядом со зданием. Лань Сичень ждёт. Следит глазами и то оттягивает склеенный клапан конверта, то отпускает и прилаживает назад. Пальцы делаются липкие и с катышками.       Солнце не яркое, отсветы только на окнах самых верхних этажей. А так, сквозь стёкла машины всё просматривается.              Цзян Ваньинь злой. Его такого и через блики хорошо видно. Очень уж чёткие черты выходят, резкие. И движения у него несдержанные, как будто руль оторвёт прямо в следующую секунду. И ворчит что-то себе под нос.Будто бы с кем-то ругается.       Лань Сичень перехватывает конверт: не прижимает к боку, а держит двумя руками, так, что не видно пуговиц на рубашке.       Тормоза взвизгивают кратко и послушно. Удивительно, как этого грубого человека беспрекословно слушаются вещи, как бы с ними не обращался. Ручки, и те всегда попадают в нужный сектор органайзера. Не потому, что Цзян Ваньинь внимательно следит, куда их складывает — он в это время на Вэй Усяня смотрит, — а просто оказываются на месте. Сам Лань Сичень порядок блюдёт. Глава креативного отдела не тратит лишнего времени даже на идеальную парковку.              Блокировка снимается неожиданно громким щелчком, дверь распахивается. С ещё более громким хлопком закрывается. Между двумя акцентными звуками проскальзывает нежно любимая Не Хуайсаном мелодия.              Цзян Ваньинь не идёт, а шумно срывается с места. Взметается несуществующая пыль. На руке, вместе с ключами, поблескивает серебряное кольцо. Указательный палец, гравировка с внутренней стороны. Писк сигнализации, почти жалобный, вроде скулежа, в аккомпанемент шагов не вписывается. Остаётся на фоне.       — Первый молодой господин Лань, — бросает скупо, вместо приветствия. Кивает на улыбку тоже кратко, — мне нужно быть на другом конце города через два часа, — протягивает руку.              Лань Сичэнь вкладывает в неё конверт и склоняет голову немного к плечу. Пока товарищ вскрывает его ногтем, спрашивает, что сказал Вэй Усянь в подводке. Той, которая последняя была. К песне, название которой удивительно легко запоминается. Ещё припев такой ловкий, послушать раз и петь на мотив, оттого что слова сложные.       — Правду, — бурчит Цзян Ваньинь. Клей замечательный, не поддаётся. Надо ещё таких пакетов закупить, для личных дел удобно. — Трек, по какой-то неизвестной причине, нравится его соведущему и диджею, так что всю ответственность они берут на себя, — дёргает плечами, будто бы скидывая чью-то руку, и срывает только верхний слой клапана. Конверт остаётся запечатан.       Лань Сичень смеётся этим раздражающе мелодичным перезвоном колокольчиков и удивляется: разве глава креативного отдела имеет привычку слушать родную радиостанцию где-либо, кроме как на работе?       — Я на работе, — его голосом можно заморозить небольшое озеро.              Цзян Ваньинь всё-таки раздирает неаккуратную дырку и вытряхивает из пакета бумаги. Сосредотачивается на чтении верхних строк. Взгляд бегает, а пальцы сжимаются на краях. По конверту и содержимому ползут глубокие, уродливые вмятины.       — Бред! Не то, — дверь открывает плечом. Пинком — придерживает для Лань Сиченя.              Две молодые девушки, три минуты назад щебетавшие у кулера, отпрыгивают от вихря креативного директора и вжимаются спинами в стену. Бутылка с водой обречённо булькает, покачиваясь на месте. Лань Сичень идёт по чужим следам, кивает сплетницам со своей дежурной, излишне мягкой улыбкой и оправдывает своё поведение только тем фактом, что гороскоп характеризует сегодняшний день как «странный». Предсказания иррационально сбываются, если о них никому не рассказывать.              Сейчас Цзян Ваньинь, например, ведёт себя странно. Стоит в дверном проёме креативного отдела и поочерёдно смотрит то на пустующую комнату, то на настенные часы с крупными цифрами. Те, что на запястье, не проверяет.       — Первый молодой господин Лань, поправь меня, но ещё не обед? — уважительная фраза проходит сквозь сжатые зубы.       Лань Сичень качает головой и соблюдает спокойную, строгую тональность на одной ноте, потому что Цэн Миншань уходит последней, говорит, что никто не против их отсутствия сегодня. Просит обязательно передать документы, ведь их присылают утром с пометками «срочно» и «немедленно», наверняка, креативный директор приедет забрать.       — Да, но нет!              Цзян Ваньинь оглядывается в поисках своего рабочего места, несколько раз не замечая его в рядах столов. Ещё на пару секунд зависает, теряясь в идеальном порядке стола. Перебирает промаркированные и разделённые цветными стикерами файлы, закусывает губу и тратит непорядочно большое количество времени на поиски. Когда находит заметную, крупную папку листов, чуть не опрокинув органайзер локтем, перебирает разложенную мелочёвку — нужен зажим для бумаг –, но быстро бросает.       — Прислали — это для ведущих, — кратко поясняет он. — Первый молодой господин Лань не собирается заглянуть на студию?              Лань Сичень качает головой снова и улыбается.              От мученического вздоха Цзян Ваньиня спасают только рамки приличий. Но в слишком ярком и прямом взгляде легко читается вся невысказанная гамма эмоций: ничего лестного в этот момент об HR-директоре не думают. Он громким, неразборчивым шепотом сообщает что-то конверту, подхватывает и его тоже. Несёт, как оружие. И лицо делает уж больно воинственное, ему бы в саундтрек звон клинков, крики павших врагов и боевых товарищей, а не шорох ксерокса, жужжание компьютеров и сомнительную современную попсу.       Но сражения не идут Лань Сиченю: только политика невмешательства. Но он желает удачи, прежде чем исчезнуть.              Однако глава креативного отдела не может позволить себе исчезнуть, хотя причин у него явно больше. Он спешит. Спешит, как минимум! Добраться до места стоит полтора часа времени, в наличии — час сорок пять. Успеет, даже если поедет со скоростью черепахи. Гнев послушно перекидывается с бумаг на дурацкие пятнадцать минут трансакционной издержки. А ещё документы помяты.              Цзян Ваньинь считает про себя от одного до пяти, перечисляет имена каждого из подчинённых под эгидой предателей и идёт на студию. Просто отдать конверт Лань Ванцзы и уехать. Дальше сами разберутся.              Часть, предназначающаяся диджею, извлекается из пакета ещё до того, как он подходит к двери.                     — А-Сан! Если предполагать, что генетическая память существует, то ты явно приёмный!       — Но если дагэ… Ох!       — А Чифэн-цзюнь за такое предположение может и сломать человеку что-нибудь не сильно, по его мнению, нужное. Или лишнее! Представляешь, что будет, когда он услышит об этом от тебя? — Вэй Усянь скидывает наушники на шею и приподнимает руку, условным жестом прося Лань Ванцзы сделать погромче. Музыка забивает барабанные перепонки. — Не обращай внимания, отвратительная песня, — с его плеча отдёргивают тёплую ладонь. Ведущий прищёлкивает пальцами. — Да он просто взбесится! Наденет свои тяжеленые боксёрские перчатки и ка-а-ак стукнет! Сначала по твоей бедовой голове, А-Сан, а потом по голове того, кто рассказал тебе эту теорию, — Вэй Усянь щурится и поджимает губы. Не Хуайсан на другой стороне спускает одно ухо. — Дважды!       — Да-да, так дагэ и поступит: убьёт и меня, и Юнга, даже если придётся вытащить его из могилы или собрать прах по крупице… Ох, горе тому, кто расстроит моего дагэ, — он прикрывает рукой лицо до носа, а второй берётся за листы, Вэй Усянь ловит их появление краем взгляда.       — Мне тоже не нравится, — голос из-за спины и шелест бумаги.              Развернуться приходится так резко, что наушники чуть не слетают с шеи и, одновременно, чуть не душат проводом. Перед носом текст — шрифт двенадцатым кегелем и выравнивание по ширине. Слишком близко, чтобы читать.              — Забирай, — Цзян Ваньинь придерживает документы за уголок сгибом пальцев. Сам просматривает какой-то лист.       — Что ты тут делаешь?       — Я здесь работаю, — шрифт трясётся перед носом, и ворох страниц падает ему на колени. Вэй Усянь мысленно приговаривает себя к казни путём размозжения глупой головы чем-то тупым и тяжёлым. Вероятно, собственными словами. — Тоже твоё, — ему протягивают ещё одну страницу, отпускают не дожидаясь реакции.       А потом Цзян Ваньинь разворачивается и идёт к выходу.       — До свидания, — говорит Не Хуайсан. Лань Ванцзы кивает за стеклом. И оба смотрят на Вэй Усяня, как на последнего идиота. Ещё немного, и покраснеют уши.              Сначала он думает, что тоже должен попрощаться. Потом решает не думать вовсе, и выбирает худший из всех обозримых вариантов: отталкивается от стола, рассыпает все листы на пол и вцепляется в чужое предплечье. Провод наушников натягивается. Стойка с микрофоном заходится угрожающим скрипом.              — Цзян Чэн, постой, послушай! — колёсики стула жалобно свистят, протаскиваясь по полу, не прокручиваются.              Цзян Ваньинь оборачивается. Вэй Усянь сглатывает и прикусывает язык. Его собственная рука только каким-то чудом остаётся прикреплённой к телу: под едким взором впору расплавляться и стекать на пол. Локоть предательски дёргается.              — Я здесь работаю. Что и вам советую, — сухие слова прилетают в лицо. Царапают нос и губы.       Он смотрит на часы в уголке экрана монитора и пытается вырвать руку: стул отъезжает от стола и едва не падает. На коже точно выйдут знатные синяки. Вэй Усянь цепляется за край, сохраняет равновесие и не может вылепить ни в голове, ни в горле ни одного звука.       — Руку убрал, — шипит Цзянь Ваньинь, пока Не Хуайсан испуганно хлопает глазами в метре от них.              Таймер отсчитывает секунды до следующей подводки. Четыре. Три. Две.              — Нет! Стой здесь и молчи, — сгибаясь, чтобы достать до микрофона, прижимая плечом наушник, он использует весь запас природной акробатики на десять лет вперёд, — здорово, что хоть в песнях погода хорошая. Продолжаем проводить последние дни лета под тёплую и солнечную музыку! — даже по его меркам — никчёмная, низкоуровневая отмазка.              Кисть немеет на чужом предплечье.       Красная лампочка записи гаснет, микрофон выключается, запястье обжигает удар четырёхсантиметровой пачкой бумаги. Боль отдаётся в лучевую кость.              — Г-господа, давайте вы не будете здесь драться? — трусливо пищит Не Хуайсан и медленно сползает под стол. За стеклом поднимается на ноги Лань Ванцзы. Его невыразительное лицо туго стянуто решительной гримасой.              У Цзян Ваньиня вздуваются желваки. Рассыпанные листы мнутся под колёсиками чёрными пластиковыми колёсиками и его кедами.              — Мы уже уходим! — Вэй Усянь нервно посмеивается и цепляется всеми свободными конечностями за офисное кресло. Глава креативного отдела покидает студию? Что ж, он отправится за ним. Колёсико кресла упирается в порожек, а линейный ведущий чудом вписывается в дверной проём, нос проходит в пугающей близости от косяка.              Лань Ванцзы провожает их странную процессию многозначительным взглядом.              У Цзян Ваньиня жёсткая линия плеч и твёрдый шаг. Голова поднята гордо. В первые десять секунд выясняется, что по коридору с ковролином ехать гораздо удобнее. На втором десятке Вэй Усянь открывает рот.       — Мне некомфортно разговаривать с твоей спиной, — он отчётливо слышит, как бывший друг скрипит зубами. — Хотя… Ладно, во всяком случае, я повёл себя, м… не корректно, и то, что ты разговариваешь… то, что я разговариваю с тобой в принципе — уже лучший исход, из тех, что я предполагал. Так вот. Я, э… О, духи, я стараюсь быть серьёзным, если ты меня слушаешь, но всё происходящее, — мимо проезжает непривычно одинокий кулер, — похоже на дикий курьёз из абсолютно несмешной комедии, и… Да, наверное, мне нужно больше думать, прежде чем говорить. Ладно, хоть немного думать. Я не имел ввиду, что это ты виноват или что… я вообще ничего не имел ввиду! Не знаю. И ещё А-Лин, и я совсем растерялся и… Видит небо, я так испугался! Почти как… ай, не туда опять мысль идёт. Прости, я… Прости меня.              Твёрдость и резкость в фигуре перед ним смешиваются и растворяются. Такая же ровная, литая форма ломается неуловимыми мелочами. Вздохом, поворотом шеи, слабеющей хваткой на документах.       — Ты закончил? — выходит устало.              Вэй Усянь отпускает его предплечье, не специально провожая движение кончиками пальцев. Крадёт момент.       — Нет.              Цзян Ваньинь открывает дверь справа левой рукой. Свет не горит, жалюзи на всех окнах опущены. Креативный отдел. На стене громко тикают часы с большими цифрами и тремя стрелками. Минутная передвинулась на семь делений.       — Вперёд.              Кресло остаётся в коридоре. Вэй Усянь делает шаг, два к центру, оглядывается на прибранный стол, но больше с места не двигается, пока не ловит лёгкую отмашку. Цзян Ваньинь приглаживает щель проёма и до сих пор стоит спиной… Но, наверное, догадывается. По шагам.       Порядок на столе лёгким движением сгребается на другой край. Шум ужасный. Почти как от стрелок. На самое видное место выкатывается зажим для бумаг.              — Постарайся кратко, — когда Цзян Ваньинь поворачивается, от стены его отличает только одежда.Четырёхсантиметровая пачка документов отправляется на ближайший стол. — В двух словах.              Вэй Усянь поджимает губы. Разглядывает друга или… то, что от него осталось? Похоже на несчастного призрака. Даже до злобного духа по его меркам не дотягивает. Это не утомление, не усталость. Скорее, истощение. Действительно, такую мелочь с трудом замечаешь, если смотришь человеку исключительно в спину.              — Сердишься?       — Я в ярости, — он вздыхает и опирается плечом на дверной косяк. Придерживает правый манжет так, что рука висит в рукаве небрежно накинутой на майку рубашки. Прикрывает глаза. — Ты, определённо, самый безответственный человек, которого я знаю. И я могу вспомнить ещё добрых три десятка недостатков и вредных привычек, которые тебе присущи, перечислить и привести примеры. В красках. Но пока этого не делаю. Так что соизволь не испытывать моё терпение.       — Прости меня, — Вэй Усянь ставит локти на колени. Подпирает подбородок ладонями. — За то, что…       — Повёл себя как кретин?       — Нет, ну, за это тоже, — смешок получается какой-то кислый, — а вообще, за то, что друг из меня не очень. И за… — он кивает куда-то в верх. Потолок обозначает хмурое небо с вкраплениями облаков-ламп через каждый метр. Клеточкой. — Всех. И А-Лина.              Цзян Ваньинь жмурится. Стрелка на часах соскальзывает на деление вниз.              — Я ждал, что ты придёшь. На похороны. Одному было паршиво. Ещё солнечно, погода такая летняя, птицы поют. А вокруг — они.       — Ты бы мне не обрадовался.       — Да. Шицзе — очень.              Часы ещё тикают. Раз, другой. Вэй Усянь смотрит в пол и не находит ничего нового. Покачивает ногой. Цзян Ваньинь изучает собственные шнурки. Делает несколько вдохов и один длинный выдох. Говорит не спеша, размерено.       — Ты бы видел, как я был на тебя зол.       — Догадываюсь.       — Заткнись, я тебя не перебивал! — пальцы смыкаются на переносице, трут или чешут кожу. — Потом ещё больше на себя злился.       — Почему?       — Вэй Усянь!       — Всё, всё, молчу, не кричи.       — Потому что тоже хорош: ничего не сказал, когда вы уходили! — он поднимает ладонь. Вэй Усянь захлопывает распахнувшийся было рот. — Не думал, что я оказался бы в огне, если бы ты не позвонил? Или, что, не опоздай ты, сгорели бы все вместе? — на указательном пальце сверкает серебряное кольцо. Ловит случайный луч.       — Я не…       — И А-Лин по тебе соскучился.              Он глупо хлопает ресницами.       — Правда?       — Да, часа через два, как успокоился, уже удивлялся, что ты ушёл. Потом решил, что это он виноват и ещё сильнее расстроился, — Цзян Ваньинь тихо смеётся, отталкивается от стены и подходит ближе. Берёт со стола зажим для бумаг, бездумно крутит в пальцах — теперь донимает меня и госпожу Цзинь, куда делся его шишу. Возвращайся, — лапка зажима звонко цокает о железную прищепку, — если хочешь, конечно.       — Честно, думал — после этого разговора живым не выйду. Мне казалось, ты должен был возненавидеть меня окончательно и… Скормить собакам? Откусить мне голову? Переломать все косточки от самых больших, к самым меньшим?       — Когда ты рядом, всё это сделать куда легче, — вблизи видно, как уголки губ небрежно обозначают улыбку.              Вэй Усянь легонько толкает его локтем. Скорее, даже просто обозначает порыв касанием. Цзян Ваньинь в отместку «кусает» чужое плечо канцелярской прищепкой. Приходится защищаться черновым наброском какого-то логотипа. Друг меняет зажим на карандаш, Вэй Усянь подхватывает со стола линейку и пускается в бегство. Атака настигает в стратегически важном пункте — лесу монстер и спацифиллумов, упорно взращиваемых Сю Ли. Они честно переворачивают только один горшок. После чего бой сворачивается, во имя экологической безопасности офисной среды и ментальной — хозяина растений.       И почему-то отдел не кажется таким уж тёмным. И часы идут удивительно медленно.       Вэй Усянь отряхивает руки от просыпанной земли и влезает на стол, когда в запасе остаётся ещё четыре минуты. Цзян Ваньинь пассивно выражает неодобрение, но хотя бы со стенами больше не сливается. Даже садится рядом.       — А почему друг-то не очень?       — Это… — он открывает рот и закрывает. Хмурится, дёргает бровью, цепляет на лицо яркую улыбку, — уже неважно! Кстати, мне совсем скоро выходить в эфир. У Лань Чжаня, конечно, есть пара записанных подводок, с моими опозданиями они — средство не заменимое. А-Сан придумал. Но это ведь на крайний случай, и было бы неплохо сделать ещё парочку. Эффектненькое что-то! С огоньком и перчинкой. И под большее количество песен… Может, посмотреть что-то чуть менее популярное, мало ли. Рок отлично заходит в последнее время. И альтернатива. Но её хорошей меньше, и могут найтись не ценители: потом в потоке сообщений одно только и разгребай, что и плейлисты, и топ-чарты какие-то любители составляют. Я ещё ладно, но в вашем отделе явно не любители сидят!       — Я сейчас тебя стукну. И ты умрёшь. В муках, — вежливо сообщает Цзян Ваньинь.       — Давай как-нибудь в другой раз об этом поговорим?       — Что ж, я предупреждал. Слушать, не слушать — дело твоё, — он щурится, складывает пальцы в кулак и рассматривает их с преувеличенным интересом.Вэй Усянь предусмотрительно отодвигается в сторону.       — Как так можно?! А-Чэн, насилие — это не выход!       — Правильно, насилие — это метод, — какая-то неопознанная папка на манер щита появляется между ними. — Можешь не прятаться, я по лицу бить не буду. Оно тебе ещё понадобится.       — Да понял, понял… Не дерись! Помнишь Вэнь Цин? Её брат работает в «Илине». Ты ведь там ещё появляешься, насколько я знаю? Она…       — Ты опять спутался с этой Вэньской ведьмой?!       — В смысле, «опять»? Дева Вэнь замечательная, просто образцовая сестра, хозяйка и предприниматель и нас с ней связывают длительные дружеские отношения, построенные на доверии и взаимопомощи!       — Конечно, образцовая ведьма. И что мне удивляться?! У тебя хобби такое: притягивать нечисть и неприятности.              Вэй Усянь надувает щёки, как хомяк, и показательно отворачивается. Внезапная идея предоставить удовольствие разговаривать со спиной Цзян Ваньиню заражает сознание. А ещё секунды две Вэй Усянь всесторонне обдумывает перспективу соврать. Перед глазами встаёт Цзинь Лин и по-детски осуждающе смотрит. Его ведь кое-кто учит, что ложь — удел слабых и неуверенных людей. К слабым и неуверенным причислять себя нет никакого желания.              — Дева Вэнь хорошая, А-Чэн! И часто говорит умные вещи. Вы бы поладили.              Цзян Ваньинь громко фыркает.              — А ещё Вэнь Цин думает, что я в тебя влюблён, — Вэй Усянь пожёвывает язык и добавляет уже от себя. Хотя, совсем не исключено, что она с этим согласна. — Уже лет пять.              Ему в спину молчат. Шею морозит.              — То есть, своих мыслей у тебя нет? — затылком считывать эмоции вообще не получается. Голос подрагивает. Предполагать, что от гнева — привычнее.       — Я с ней согласен.              Что-то то ли звякает, то ли разбивается и скрипит. Вэй Усянь напрягает горло и подбородок, чтобы удержать голову на месте. По крайней мере, он пытается. Спину сводит. Цзян Ваньинь всхлипывает и… смеётся.              — Знаешь, я мог бы тебе поверить! Но перемудрил, нагнал драмы, — он прищёлкивает пальцами и уже на этот звук можно обернуться.              Цзян Ваньинь усмехается, не размыкая губ, и легко машет правой рукой. Опирается на левую. К виску липнет сбившаяся прядка, а глаза поблёскивают. Серые. Вэй Усянь прищуривается и позволяет себе лёгкую полуулыбку в ответ. Серые, как мокрый асфальт. На таком выделяется свет уличных фонарей, цветастые разводы бензина и тёмные следы шин. Ночная прохлада. Нотки терпкого машинного запаха и влажной земли. Выезд из города. Занос. И авария.              — Хватит, А-Чэн, уже на три зарплаты наиграл. Я был убедителен!       — Ты себе льстишь.       — Врёшь!       — Ещё чего!       — Значит, недоговариваешь: у тебя слёзы в глазах стоят! Я был ужасно убедителен.       — Изыди.              Вэй Усянь пожимает плечами и подаётся вперёд, так что касается кончика носа Цзян Ваньиня своим. Мокрый асфальт обрамляет белый мрамор с продольными красными трещинами. Бархатные ресницы и вычерченные брови — между ними хмурая складка. Он целует именно её. И чуть не отпрыгивает назад, когда на шею ложится тёплая сухая рука. Придавливает. Губы Цзян Ваньиня подло касаются линии челюсти.              Пальцы проглаживают впадинку под затылком. Раз. Ещё один. У Вэй Усяня глаза закатываются от удовольствия.              Цзян Ваньинь прерывается: улыбнуться и посмотреть. Шумно дышит. Вцепляется взглядом в черты чужого лица. Смазанные эмоции, серые тени, дрожащие веки, блёклый румянец, которого хочется касаться.              — Я нашёл, как тебя выключить.              Говорит и целует Вэй Усяня под подбородком. Тот в ответ осторожно опускает голову, невинно задевая губы. Обветренные, в маленьких трещинках. Цзян Ваньинь не больно кусается. От него пахнет чернилами и свежей бумагой, только отпечатанными листами, как когда разглаживаешь переплёт новой книги. Горьковатая, химическая нотка клея. И какой-то уличный морозец. Звенящий, натянутый, осыпающийся мелкими мокрыми снежинками. Вэй Усянь вдыхает ртом, пробует на вкус и беспомощно тянет на себя за ворот рубашки и горло майки.              Ноготь невесомо щекочет скулу. Они стукаются зубами.              Цзян Ваньинь прикладывает нечеловеческое усилие и даже приоткрывает глаза, чтобы не отпустить руку с шеи гулять по позвонкам. Замирает. Влажное касание в уголок улыбки. Пальцы всё-таки соскальзывают на лопатки, давят на чёткие кости через ткань толстовки. Вэй Усянь лезет обниматься. От него пахнет солнцем и пылью. Какими-то степями. Травами, зёрнами кофе и кучей специй, смешивающимися в один терпкий хор — «Илином». Цзян Ваньинь прячет губы и нос в его волосах. Вдыхает. Целомудренно целует в макушку.              К нему прижимаются немного крепче; Вэй Усянь копошится в районе плеча, дует на строгий воротник и жмётся щекой к шее. Потом затихает на несколько секунд. Сжимает объятья. Прислушивается. Движение ресниц щекочет кожу.              — А-Чэн. Я так устал.       — Знаю, — Цзян Ваньинь коротко давит на голову подбородком. Обозначает кивок. У него мурашки по спине бегут.       — Скажи мне, что всё будет хорошо.       — Я люблю тебя.