Дичь в «Bendy and the Ink Machine»: Побег из Саратова

      Джоуи стоял к ней спиной, помешивая что-то на сковороде, и Марфа уже решила, что вопрос прошёл незамеченным. Но в следующую секунду воздух вокруг него будто сгустился. Плечи едва заметно напряглись, ложка в руке замерла. Спина стала какой-то неестественно прямой — как у человека, которому внезапно прилетело под дых, но он изо всех сил пытается не подать виду.       — Как ты... — голос прозвучал глухо, будто из-за закрытой двери.       — Тут на рисунке в рамке написано... — Марфа тут же пожалела, что спросила. Что-то холодное и липкое прокралось под рёбра — предчувствие, что она случайно залезла не в тот ящик. Залезла по локоть. В ящик с табличкой «НЕ ТРОГАТЬ. ВООБЩЕ НИКОГДА».       Чёрт. Рисунок. Блядство.       Джоуи поджал губы. Не просто поджал — стиснул так, что они превратились в тонкую бледную линию, словно он физически запирал внутри слова, которые рвались наружу. Глаза его, устремлённые в никуда, стали на несколько оттенков темнее. Так темнеет небо перед грозой — вроде бы ещё ничего не случилось, но воздух уже звенит от напряжения.       — ...Давай не будем об этом, ладно?       Он сказал это почти мирно, почти просительно. Почти. В этом «ладно?» сквозило такое отчаянное «пожалуйста, не надо», что у Марфы внутри всё перевернулось. Но она — то ли из врождённого упрямства, то ли из желания понять, то ли просто по глупости — не смогла остановиться.       — Почему?       И вот тут голос Джоуи дрогнул. Предательски, позорно, неуправляемо. Он не хотел этого. Он изо всех сил хотел, чтобы голос звучал ровно, сухо, равнодушно. Но вышло иначе.       — Ты не поймёшь...       Марфа смотрела на него — на эту ссутулившуюся спину в поношенном халате, на побелевшие костяшки пальцев, сжимающие ложку, как спасательный круг, — и вдруг почувствовала, как внутри поднимается странная, почти дерзкая уверенность. Она поняла. Не то чтобы угадала детали, но узнала саму форму этой боли.       — Чёрт, да тебе к психологу надо... — вырвалось у неё, и прежде чем Джоуи успел огрызнуться, она широким жестом указала на себя обеими руками: — Как хорошо, что я прямо здесь!       Повисла секундная тишина, в которой Джоуи, кажется, переваривал услышанное. Марфа же, не теряя темпа, вскочила со своего места, схватила один из свободных стульев и с грохотом пододвинула его к столу. Затем — без лишних церемоний, с наглостью, которой позавидовал бы иной налоговый инспектор, — взяла ошарашенного старика за руку и решительно повела к столу. Ладонь у него была сухая, тёплая и чуть шершавая. И слегка дрожала.       — Садись, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений.       Джоуи, то ли от неожиданности, то ли от полного морального истощения, подчинился. Плюхнулся на стул с видом человека, который уже ничему не удивляется. А Марфа устроилась напротив, достала откуда-то из глубин своих карманов потрёпанный блокнот с ручкой и сделала дохуя умный вид не учившегося параграф школотрона, тянущего время у доски. Выражаясь более интеллигентно и научно — скорчила лицо в выражении, которое, по её мнению, должно было транслировать: «Я — профессионал с двадцатилетним стажем, честное слово, зуб даю». Получилось, вероятно, не очень убедительно, но жест был широк.       — Итак, — она многозначительно постучала ручкой по блокноту, — что вас беспокоит?       Джоуи молча отвёл взгляд. Не агрессивно, не раздражённо — просто устало. Как человек, который знает, что и сарай, и хата полыхают адским пламенем, но сил тушить чего-то нет.       Марфа нахмурилась. Сложный пациент. Требуется особый подход. Она отложила блокнот и ручку в сторону и поднялась.       — Подожди-ка...       Проследив взглядом за тем, как девочка уверенным шагом направилась к небольшому шкафчику в углу кухни, Джоуи только молча приподнял бровь. Марфа тем временем распахнула дверцу и, произведя беглый осмотр содержимого, удовлетворённо хмыкнула. Так и есть — бутылочка. Стеклянная, родная, с прозрачной жидкостью, которая в определённых обстоятельствах заменяет и друга, и психолога, и антисептик, и всё на свете. Водочка.       Марфа взяла бутылку, налила немного в стоящую рядом рюмку — плеснула на донышко, чисто символически, не спаивать же бедолагу с утра пораньше — и вернулась к столу. Поставила стакан перед Джоуи с таким торжественным видом, будто это был Грааль.       — Пей.       Джоуи посмотрел на рюмку. Потом на Марфу. В его взгляде промелькнуло что-то сложное — то ли благодарность, то ли стыд, то ли осознание абсурдности происходящего: взрослый мужик, которого тринадцатилетняя девчонка спаивает в десять утра, чтобы он разговорился. Но он взял стакан. И выпил — одним глотком, до дна. Явно не первый раз. Поморщился. Выдохнул.       — Полегчало?       — Угу... — честно признался Джоуи. Не то чтобы полегчало по-настоящему, но внутри что-то чуть-чуть ослабило хватку. Как будто ржавый замок наконец поддался.       — Тогда выкладывай, — Марфа откинулась на спинку стула, всем своим видом демонстрируя готовность слушать и, если понадобится, выписывать рецепты на всякие магнии и глицинчики.       И Джоуи заговорил.       — В общем... — начал он, и голос его стал странно тихим, далёким, будто он обращался не к Марфе, а куда-то в стену, в прошлое, в те времена, когда всё было иначе. — Генри... он был моим лучшим другом. С самого детства. Понимаешь? Мы вместе выросли. Вместе искали приключения на жопу, вместе дрались, вместе убегали. Он был мне как брат. Даже ближе, чем брат.       Он грустно усмехнулся, и в этой усмешке было столько нежности и боли одновременно, что у Марфы защемило где-то глубоко в груди.       — Нас даже называли «два дебила», — продолжил Джоуи, качая головой. — Потому что мы вечно что-то придумывали. То одно, то другое. Идей была куча. А потом мы открыли студию. Вместе. Генри поддерживал меня, даже когда всё катилось к чертям. Никогда, слышишь, ни разу не дал мне опустить руки. Он был... — голос дрогнул, но Джоуи сглотнул и продолжил, — самым первым работником. Мы вместе создавали всё. Бенди... Борисыч... Алиса... — Он произносил эти имена так, будто говорил о живых людях. О членах семьи. О ком-то бесконечно дорогом, кого уже нет.       Марфа слушала, боясь пошевелиться. Она видела, как лицо Джоуи меняется — то светлеет от воспоминаний, то снова мрачнеет. Он смотрел куда-то сквозь стены, сквозь время. И то, что он там видел, было прекрасным и чудовищным одновременно.       — Вроде всё было лучше некуда, — повторил он едва слышно. — Но...       Пауза. Тяжёлая, как бетонная плита.       — Однажды этот уёбок просто взял и не пришёл!       Это уже был не рассказ. Это был крик. Джоуи сорвался на последнем слове так внезапно, что Марфа вздрогнула всем телом. А он ещё и ударил — со всей дури, кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула, ложка звякнула. Девочка инстинктивно вжалась в стул, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле.       — Сначала я не воспринял это всерьёз, — продолжал Джоуи уже тише, но голос всё равно дрожал, как натянутая струна. — Думал: может, заболел. Или там дела какие. С кем не бывает. Но нет...       Марфа сидела ни жива ни мертва. В голове билась одна мысль: «Зачем? Зачем я спросила? Зачем я полезла?» Но отступать было поздно. Поезд нёсся под откос, и машинист уже не мог его остановить. Девочка сделала глубокий вдох, стараясь сохранить на лице спокойное выражение, хотя внутри всё ходило ходуном.       — Ты пытался как-то с ним связаться? — спросила она как можно мягче.       — Ясен пень! — Джоуи всплеснул руками с такой горечью, будто сам вопрос был оскорбительным. — Ясен пень, пытался! Звонил — не отвечает. Прихожу к нему домой — а квартира, блять, продана!       Голос сорвался. В глазах защипало — сначала едва-едва, а потом всё сильнее, неудержимее. Джоуи пытался сморгнуть, пытался удержать это в себе, но плотина уже трещала по швам.       — Короче говоря, меня просто кинули! — он почти выплюнул эти слова. — Не, ну ты прикинь: дружишь с кем-то годами, душу выкладываешь, всё делишь пополам, веришь ему как себе — а он вдруг ни с того ни с сего... кидает. Будто ты говно собачье. Будто ничего и не было. СУКИН...       Он схватил пустую несчастную рюмочку — и швырнул в стену. Звук разбившегося стекла резанул по ушам. Осколки брызнули фонтаном и зазвенели по полу, разлетаясь во все стороны.       — СЫН!       Внутри него что-то давно подкосившиеся сломалось в конец.       Слёзы, которые он так долго держал в себе, всё-таки прорвались наружу. Горячие, злые, отчаянные — они покатились по щекам, по морщинам, по небритому подбородку. Он, конечно, придерживался правила «мужики не плачут», но сейчас было как-то плевать. Сейчас он ничего не мог с собой поделать. Тело предало его, душа предала, и от этого было только больнее.       Марфа замерла. Сердце колотилось как бешеное. В голове — каша из страха, неловкости и ещё чего-то. Чего-то тёплого. Чего-то, что заставило её подняться.       Она не придумывала план. Не анализировала. Просто встала — и, следуя какому-то наитию, древнему, как сам мир, сделала шаг вперёд и крепко обняла Джоуи.       Руки обхватили его — широкого, ссутулившегося, дрожащего. Марфуше было непривычно. Честно говоря, даже немного страшновато. Она обнимала малознакомого человека — взрослого, к тому же — впервые за долгое-долгое время. Но ничего лучше она придумать не смогла. Иногда слова не нужны. Иногда нужно просто обнять и держать.       Джоуи вздрогнул. Он не ожидал. Совсем. Мышцы на секунду напряглись, как перед ударом, но тут же ослабли. Сил сопротивляться не было. Да и, чёрт возьми, не очень-то и хотелось.       Так они простояли, наверное, минут десять. А может, дольше. Время потеряло всякий смысл. Тиканье часов, запах остывающей еды, далёкий шум улицы за окном — всё это отступило куда-то далеко, за пределы этой кухни, за пределы этого момента.       Наконец Марфа медленно разжала руки и отступила на шаг. Джоуи поднялся. Глаза у него были красные, заплаканные — зрелище, от которого у девочки внутри всё перевернулось. Он посмотрел ей прямо в глаза — в её синие, серьёзные глаза — и мягко, почти робко погладил по голове, по тёмным кудряшкам.       — Давай... поговорим позже. Извини за это, — голос его звучал глухо и хрипло, как после долгого крика.       И он вышел. Медленно, чуть пошатываясь. Скрипнула половица в коридоре. Хлопнула где-то дверь.       А Марфа осталась стоять посреди кухни — среди осколков стекла, среди повисшей в воздухе боли, среди тишины. И в голове её уже зрела одна простая, но важная мысль: надо бы позже извиниться перед ним. За то, что в душу ни с того, ни с сего лезет. За то, что заставила всё это вспомнить. Хотя...       Может, именно это ему и было нужно. Наверное. Она уже не уверена.       Она вздохнула и принялась искать веник. Осколки сами себя не уберут. А Джоуи явно в ближайшем обозримом будущем будет не до этого.