Бумаги и перья — цепи и кости

      Крыло болело, безвольной плетью скользило по камням — Патриция неторопливым шагом возвращалась в гнездо; прогулка закончилась — она не могла долго вглядываться в небо, следовать взглядом за роем сестёр.       — Мамочка, — выдохнув, Джонсон перешагивает край, и по-птичьи устраивается, топчет грубое гнездо прежде, чем сесть.       Опустив голову сирена чуть подтаскивает крыло, если двинуть им сильнее, то станет только хуже, поэтому оно нелепо лежит на краю, распушенным кончиком царапает землю.       Сердце болезненно сжимается в трепещущей груди.       Патриция не поднимает глаз и не поворачивается, когда рядом с ней приземляется одна из сестёр — по недовольному клокотанию она может угадать, предположить, чья тень нависла над ней.       — Еда, — голос старшей сестры был хриплым, а слова едва различимы, — Ты должна есть, — стук.       Этот звук Джонсон не знаком.       Ни рыба, ни тушка мелкого зверя, ни раненная птица.       — Это, — сирена всё же оборачивается.       Человеческая рука.       Этого мимолётного взгляда достаточно, чтобы тошнота свернулась плотным комком в горле — чтобы лапы выпрямились, подбрасывая тело.       — Еда, — повторяет старшая сестра, собрав пальцы в кулак, пинает конечность ближе к Патриции.       — Я не могу! — хмурясь, сжимая зубы от горячей вспышки в крыле, отступает Джонсон.       Старшая сестра фыркает, разводит крылья, показывая тёмные перья, пушит хвост — предупреждение. Её внимательные глаза обжигают золотым блеском.       — Ешь, — наставление перед бурей.       — Нет, — протест; развернувшись, сирена уходит, убегает — прыжками направляется к клыкам наростов скал.       — Стой, — старшая сестра рывком срывается в воздух, преследует, как опытный хищник, даже снисходительно — выжидая.       Инстинкты её не подводят.       Оступившись, Патриция падает, растягиваясь. Тень старшей сестры перед её носом становится больше.       Перед тем, как её сбивает другая, утаскивая за собой. Воздух наполняется громким визгливым стрёкотом в нём растворяется хлопанье крыльев, поэтому появление ещё одной сестры Джонсон в первые мгновения упускает.       — Больно? — шелестящая забота.       — Немного, — кашель.       — Плохо, — тревога.       Голоса над головами не затихали, становились громче.       — Благодарю, — бледная улыбка.       — Встать? — вопрос; тонкая цыплячья лапа толкается в здоровое плечо, давит, торопя.       — Могу, — отзывается сирена.       — Хорошо, — давление исчезает; когти цепляют ткань рубашки тянут, помогают перевернуться, вскоре, когда Патриции удаётся приподняться, их сменяют зубы — её, как птенца пытаются увести прочь.       — Осторожно, — ей отвечает шумное сопение, заметное в шуме только из-за раздувающегося носа сестры.       Белое облако пуха кружась упало неподалёку — за ним последовало ещё несколько, новый толчок.       И Джонсон ему следует, — Отпусти, — переходит на писк, выпрашивает.       Сестра уступает, чихнув отпускает, после, выждав, толкает головой в спину.       — Прости, — виноватое смущение: слишком широкие шаги, рывки — сирена знает, где может укрыться.       Чирикая, сестра остаётся позади; пушится, расставив небольшие крылья, закрывает собой.       — Уходи, — почти выкашливает, как комок, зацепившихся за язык перьев.       Ответив криком на гомон, вспархивает, присоединяясь к стрекочущему — мечущемуся по небу клубку, запускает лапы в «рукопожатие», стискивая.       Ком становится больше.       — Прости, — трусит Патриция, поскуливая подбирается к краю; сев, скатывается вниз, пока не упирается лапами в каменный зуб — она никогда спрыгивает, даже с целыми крыльями.       Выпрямившись, поджимая крыло, идёт по тонкой тропинке-причалу — до пещеры, отвоёванного гнезда, ставшего признанным другими укрытием, домом изгнанников.       Джонсон инстинктивно склоняется, опасаясь свода — жмурясь проскальзывает, она знает каждый камень и каждую трещину, поэтому легко находит просторное, неуклюжее гнездо из парусины, веток и обломков древесины.       Слепо, неспешно располагается, стараясь не вслушиваться в внешний — колкий шум, ураган голосов и оваций крыльев. Только, оказавшись, в безопасном уголке сирена открывает глаза, часто моргая, привыкая к приглушённому мраку.       Повреждённое крыло жжёт, кусается, заглушая нарастающий голод.       Приклонившись, Патриция сжимается, надеется уснуть — до возвращения сестёр; она не сможет смотреть им в глаза.       Они не должны так заботиться о ней — неоплаченное милосердие.       Время ощущается мощным потоком, жарким течением — оно медленно ослабевает, превращаясь в застоявшееся озеро, тёплое, укачивающее крошечными кругами на поверхности — разум стал лодкой между двух сторон одной стихии.       Не сон — усталость.       Не реальность — побег.       Лодка переворачивается, когда просвет нарушает фигура; гость тихо клокочет, раскрывая себя — сестра, робко ждёт приглашения.       Не получив, пригнувшись, вытягивая шею и пуша хвост подходит — не замолкая.       Приблизившись, выкрикивает в самое ухо.       Спугивает.       Хрипло взвизгнув, Джонсон раздувает перья, заводит пульсирующее от напряжения крыло за спину, но быстро успокаивается, признает сестру — страх и инстинктивная ярость сменяются материнским беспокойством.       На крыльях сестры заметно не хватало перьев, а пышное пуховое жабо превратилось в мягкие «обломки».       — Сестра — хорошо, — заверение.       — Сестра волнуется, — лепет; сирена отворачивается.       — Сестра не должна, — улыбка.       — Это плохо, — сочувствие.       — Нет — это хорошо, — сияющее утверждение. Сестра забирается в гнездо, прижимается, аккуратно обнимая, ныряя под подбородок Патриции, устраиваясь — с фырканьем кутаясь в тепле.       — Мне жаль, — выдох — Джонсон не отталкивает, позволяет — укрывает, — Как она? — тревожный вопрос.       — Кто? — трение.       — Другая сестра — хорошо? — пробует сирена.       — Хорошо, — утешающий ответ.       Этого достаточно для Патриции — вдохнув, она замолкает — гладит подбородком сестру по голове, жестом просит прощения.       Джонсон чувствует что-то — что-то неправильное — что-то связанное с сестрой: её внешность — детские, юные черты не вызывают восхищения, приковывают взгляд иначе.       Своей неправильностью.       Она не должна быть такой — здесь.       «Юнга»       Вздрогнув, сирена вскидывает голову.       «— Колдовству не место на этом судне»       Сердце пропускает удар, глухо отдаётся в самых глубинах, давно, оставленных в родительских руках моря воспоминаниях.       Пузырями, поднимая их к поверхности.       «— Эта буря — колдовство»       Фантомная ладонь Матери нежно стирает, острыми коготками лопает их.       — Сестра будет хорошо, — обещание, — Сестра защитить, — голоса воспоминаний замолкают.       До следующего пробуждения.       — Сестра остаться? — мольба.       — Сестра, — колеблется Патриция, — Сестра обещает, — предложение.       — Сестра — клятва, — порывистое требование.       — Я, — запинается Джонсон, — Сестра не может, — жалкое оправдание.       — Сестра вернуться? — всхлип.       — Обязательно, — успокаивающий клокот.       — Лгунья, — ровная, невыносимо правильная речь.       — Нет, — холод запускает когти в спину, скользит по позвоночнику, смывая боль.       — Сестра должна помнить, — смирение; умоляющая ласка, выпрашивающая ответ — правду.       — Сестра не забудет, — отдаёт сирена, тяжело сглатывает — она покинет «дом», оставив сестёр. Сорвётся в бесконечное небо, увлекаемая чуждой для них целью — иным голодом.       Действительно — лгунья.       Патриция не может позволить цепи вины удержать её — не сейчас.       Она не хочет уподобиться им — опуститься ниже — до звериной сущности — до того, куда вела её рука матери.       Бунт не позволит, как и жажда жить.       — Сестра верит, — ей этого достаточно.       — Ради тебя, — Джонсон чудятся обхватившие её плечи руки — совсем подросток.       — Ради Матери, — другое мнение.       — Всех нас.