Бумаги и перья — цепи и кости

      Сколько Патриция себя помнила — она всегда носила эту цепь, проклятие. Джонсон не могла вспомнить, когда холодные объятия впервые сомкнулись на её талии, казалось, цепь была там всегда — с самого рождения.       Подарок Матери.       — Нет! — шипит Джонсон, отскакивает, отведёнными крыльями закрывая пояс, — Это важно для сестры, — защищает, как Остров бережёт доверенное пиратами сокровище — бросается на сестёр, отстаивая.       Они быстро теряют интерес.       — Детка, это твоё обручальное кольцо? — подмигивает моряк, запустив пальцы ловит цепь, тянет.       В этот день, она едва не показала людям свою истинную сущность.       Развернувшись, ударила расслабленной ладонью по щеке — неловко, как хлипкой плетью, даже заметного следа не осталось. Выскользнула, бросаясь в толпу: босиком по разгорячённой земле до широкого, тёмного причала, к воде.       Споткнувшись, застыла у самого края.       — Нет! — выкрик в спокойную темноту моря — в лицо Матери, отражение отвечает рябью; игрой света и вод.       На несколько мгновений возвращая что-то — что-то забытое.       — Сними её, — русалки более требовательны, подкрепляют упрямые просьбы прикосновениями.       — Нет! — целясь, сирена бьет лапой по светлой голове — царапает когтями чужой лоб, — Моё, — расправив крылья, пушит перья.       — Совсем, как пират! — огрызнувшись, русалка исчезает, уходит на глубину, оставляя Патрицию один на один с собой.       «Пират»       Взвизгнув, Джонсон оступается, падает спиной назад.       «Пират!»       Поверхность смыкается над головой, пеной волн закрывает створки — нежный капкан.       Любящие руки.       «Юнга!»       Пузыри срываются с губ, бегут вверх. Кружат перед широко открытыми глазами, облаком-парусом, оборачиваются светлым кораблем.       Руки-крылья цепляются за нарастающую иллюзию — ещё мгновение, и она примет его в свои объятия.       Вспышка.       Сирену — Патрицию вымывает на палубу, бросает к фальшборту, вдавливает в влажные, пахнущие гнилью доски. Солёные капли кусают лицо, скатываются по коже, падая на губы.       Тёплые, как свежая кровь.       — Юнга! — незнакомые руки грубо хватают Джонсон за рубашку, дергают на себя — рвут, царапая нитями, — Женщина! — удивление, единственное, что разбирает сирена прежде, чем оказаться на ногах. Человеческих. Тяжелых из-за потрёпанных сапог.       Её толкают, бьют кулаком в живот, отбрасывая назад.       Взмах — кончики пальцев ловят верёвку, она оплетает запястья, ядовитой змеёй спускается ниже до пояса. К цепи.       Дерево за спиной становится бронзой, а корабль разрывается на безликие обломки.       Мир сужается до одной, яркой точки. Солнца — угасающей перед плывущем зрением насмешки.       Цепь сдавливает талию, обжигает, оживляя своим холодом.       Удар, море бурлит у крыльев — ведёт к небу, выше и выше.       Взмах — отпускает, словно, ласковая мать погрозившая непослушному ребёнку, заглянувшему в бумаги отца.       Сирена приземляется, склонившись, обхватывает камни крыльями, дышит. Содрогается, всхлипывает.       Золотые глаза лихорадочно блестят, ищут что-то за гранью.       «Проклятье!»       Странная, высокая, чуждая волна пощечиной бьёт Патрицию по щеке — как призрак, тень.       Этого достаточно.       — Я прощу тебя, — вынырнув, русалка показывается рядом, — Пташка? — медлит, заметив бледность Джонсон.       Этого достаточно, чтобы.       — Что-то случилось? — сирена озябло встряхивается, непонимающе озирается: что-то не так — что-то происходило и произошло сейчас.       Этого достаточно, чтобы забыть.       Но раз она не помнит, значит, это не важно?       Простая истина и Патриции большего не нужно.       — Всё в порядке, прости, — вина, — Так, о чём мы говорили? — просит, как человек, но не помнит, как сирена.       Русалке — это не нравится, Море изменилось — зло шепчет, в самые ушки, приказывает уйти, но, кто может сдержать природное любопытство.       Глубоководные дети самые непослушные.       — Сними её.