Бумаги и перья — цепи и кости

Не поднимайте глаза к ночному небу: Уродливый близнец солнца, лишь жалкое отражение, Недостойное вашего взгляда.

      — Пэтси, прошу, уйми своё любопытство! — спутник не осуждает, закатывает глаза — ещё не готовится ловить за высокий ворот рубашки.       — Но, — Патрицио заикается, не от прилипшего за годы службы на мелком судне прозвища, а от смущения, — Рисунок — мне жаль, — всё же отводит взгляд от блеклого, даже в свете фонаря, изображения солнца.       Отпечаток ладони с лучами пальцами.       Детская искренность — священная.       Одна метка — из тысячи.       — Мы пришли за другим, птичка, — в этот раз укол и намёк, если хочешь задеть юного искателя приключений, то укажи на его женственность и беспомощность, а если есть желание совсем рассорится, то предложи избавиться от переходящей в жидкие бакенбарды щетины.       Можно ещё ткнуть в плоскую грудь и горько, разочарованно вздохнуть.       — Я помню, сэр, — щетинится «Пэтси».       — Чудесно, — хмыканье, — Тогда, — плавный жест, ладонь уходит в сторону, указывая на широкую глотку тоннеля.       — Мне идти первым? — сглотнув, интересуется Джонсон, он взволнован, но ещё не напуган.       В мрачных, забытых стенах было что-то утешающее, зовущее, подтаскивающее, но спотыкающееся о тихий проблеск здравого смысла.       Слишком просто — слишком хорошо.       — Милые леди вперёд.       — Оставьте, — чем ближе к провалу, тем легче становилось спорить и принимать, даже своды прояснились, присоединяясь к ответному смеху тысячами безмолвных веснушек-солнц.       — Поторопись, иначе мы останемся без своего куска.       — Да, сэр, — гладкий, исходящий рябью царапин каменный пол дрожал под ногами, подталкивал и горел.       — Странное место, — шаги позади.       — Сэр, — фонарь дрогнул в пальцах, кольцо до красного пятна отпечаталось на коже, — Здесь что-то не так, — тепло лизнуло сердце — мир перед глазами дрогнул, — Жарко! — горло тоннеля не принесло прохлады, дыхание было сухим.       — Быстрее — если не хочешь сойти с ума, — толчок ладонями в спину, — Чем дольше стоишь на месте, тем больше тебе кажется, дыши, волны тебя дери, — ещё один.       Опыт.       — Сэр! — покорный резких вдох — в груди закололо, — Осторожнее! — лепет, холодок липко соскользнул по спине.       Короткие каблуки упёрлись, а расставленные руки едва не столкнулись с сузившимися стенами, совсем немного и фонарь высек бы искры.       — Следующий зал, — кажется утешение.       Не поддаётся.       — Прошу вас.       — Последнее предупреждение.       — Вы, — обращение превращается в свист, когда удар проталкивает Патрицио вперёд.       Мелкие камешки вырываются из-под сапог: он инстинктивно делает несколько шагов — колени подгибаются, а тело перевешивает.       Увесистый ком ядром взрывается в груди.       Перевернувшись, перекатившись на треснутый бок, клетка робкого пламени осветила бледное лицо и дотянувшись пятном — до выступа булыжника-алтаря.       Грубо выведенное солнце было перечёркнуто схематичной луной, а дорожка из жёлтых завитушек терялась под множеством царапин, доходящих до стёртой временем и руками древних плоскости.       — Как гостеприимно! — тень выше носа, — Священное место у самого порога! — поступь через раскинувшиеся ноги «Пэтси».       — Сэр, вы наступите на меня, — обволакивающий сознание туман отступил, порвался, зацепившись за боль.       — Уверяю, я умею смотреть под ноги.       — Ловушки — здесь могут быть ловушки.       — Тише, пташка, тише, — фонарь поднимается выше — руку помощи никто не протягивает.       Зал отличался от предыдущего: он был больше, светлее, несмотря на то, что пламя много лет не касалось потухших факелов — казалось, светились сами стены, словно въевшаяся в них глина была каплями солнца.       Свод выгибался черепашьим панцирем, грубо высеченным с глубоким кругом в центре, чтобы заглянуть в него нужно было подойти ближе.       — Сэр! — приподнявшись на локтях позвал Джонсон.       — Поднимайся.       — Да, сэр, — обращение переходит в подчинение.       Спорить бесполезно.       — Так-то лучше, — кольцо света балансировало, трепетало освещая миниатюрный алтарь.       Чистый и манящий — по нему хотелось провести рукой, попробовать.       Смахнуть пыль времен, заглянуть под неё.       Сняв перчатку, оцарапать кожу.       Повторить солнце.       Вывести каждую линию.       — Рундук тебя прихлопни! — ладонь спутника больно бьёт по пальцам, они едва не коснулись друг друга.       Как любовники.       — Мне жаль! — Патрицио отскакивает, часто-часто моргает, — Мне очень жаль! — не понимает, как он оказался так близко.       — Держи всё при себе.       — Мне действительно жаль!       — Фонарь.       — Будьте осторожны.       — И без напоминаний справлюсь.       — Неправильно — всё здесь неправильно, — погнувшаяся решётка обожгла пальцы.       За ушами закололо.       А язык кончиком сухо прилип к зубам.       — Брось, — как щенку.       — Хорошо, — оставляет — ему хочется держаться в стороне, как можно дальше.       — Пташка, присмотрись, — настрой спутника вернулся на цепь, — Кто-то украл их солнце! Откусил половину! — посередине сохранилась только одна часть.       Рваная, ядовито золотая.       Если это место когда-то и посетили бандиты, то их руки утянули сокровище годы назад — хотя, опытный глаз подсказывал, что «солнце» было разбито.       Точно также, как и были перечёркнуты другие — меньшие.       — Зачем — зачем им пустые залы?       — Нужно смотреть ближе и верить карте!       — Но.       — Мне казалось ты был рад больше всех — сунуть свой нос сюда, пташка.       Подволакивая пружинящие ноги «Пэтси» виновато приблизился, но взгляд не поднял — он осматривался, загнанно оглядывал.       Пустота. Только алтарь и выступы солнц на горящих стенах.       Пути вперёд не было.       — Здесь должно быть что-то?       — Тайный проход.       — Он отмечен на карте?       — Зачем? Мы найдём его и с закрытыми глазами!       — Подобное возможно?       — Память, пташка, память.       — Простите.       — Следуй за мной, — неестественно выверенные шаги, покачиваясь они вели; широко метались — от стены до стены, от камня до обломка.       Птица в тесной клетке.       — Я ничего не вижу, — лжёт; перед носом танцуют мазки, подсказки.       Карта брошена в поясной сумке. Бесполезная. Кончики непослушных пальцев ногтями царапают кожу ремешка.       Не верят, сомневаются.       Но всё так очевидно!       Так легко!       Повернуть алтарь — одной рукой сложно, но спутник толкает за троих: на северо-восток.       Три раза.       На четвёртом пол двинулся, свернувшись спиралью ушёл вниз, создавая проход.       Аккуратный спуск — манящий чёткостью ступеней.       Тайный проход под самым солнцем!       Ожившее светило лучами-лентами коврами прокладывало путь.       — Там, — кулаки до боли трут глаза — трут до смазанного чёрного пятна, — Там что-то есть, — зрение мимолётно тускнеет.       Фонарь отдалился.       Нельзя медлить, но…       Джонсон не мог заставить себя сдвинуться с места. Цепи восхищения — от них голова кружилась сильнее, а грязная тошнота ползла по горлу, пряная.       Горько-сладко.       — Патрицио! — в минутной слепоте «Пэтси» потерял спутника, уловив только отдаляющийся голос, затихающий с каждым мигом.       В спешке, он, похоже, разбил фонарь: звон стекла и металла царапнул слух.       Как на него похоже.       — Сэр! — покачнувшись, Джонсон замирает у неровного края, — Подождите! — первая ступень дрожит под мыском.       Как облако пыли после обвала.       Трусливо дрогнув, Патрицио отступает.       Балансирует — свет то тускнел, то разгорался.       Рубашка липла к спине, призрачный холод больше не задерживал, не чувствовался, оставаясь тенью.       Совсем немного.       Совсем недолго.       Вдох, пыль забивается в ноздри.       Выдох — он оступается.       Каблук задевает только воздух.