Полшага до твоего лица

      Если бы кто-то однажды сказал Сюэ Чжэнъюну, что тот будет в растерянности стоять перед презентабельным местом с яркой вывеской «Весенний дом» во весь фасад, он бы не поверил. Но сейчас перед его взором находится огромное здание из красного дерева, зазывающее многочисленных прохожих с шумной улицы яркими огоньками фонарей и сладкими девичьими голосами.       Эта улица является центральной в развлекательном квартале города, поэтому здесь всегда людно и шумно: играет музыка, по дороге от вереницы забегаловок тянется аппетитный запах жареного и мясного, крики торговцев смешиваются со смехом прохожих, вечером правят звон монет, ажиотаж и веселье.       Сюэ Чжэнъюн привык чувствовать себя комфортно в атмосфере всеобщего празднования, но сейчас он оказывается до невозможного смущен и потерян: он действительно… должен подойти ближе и заговорить с одной из прислужниц весеннего дома?       Сюэ Чжэнъюн очень хорош собой: высокий, крепкого телосложения, он обладает ласковым взглядом тёмных глаз, слабо щурящихся во время его смеха, и глубоким, низким голосом. У него сильные большие руки и широкие плечи, загорелая кожа мягко золотится в лучах заходящего солнца, а в пальцах раскрыт широкий веер с нетривиальной, даже дерзкой надписью: «Сюэ прекрасен — другие уродливы». Весь его образ преисполнен сильной мужской энергии, и такой заметный человек просто не может долгое время оставаться без внимания красавиц публичного заведения.       Подобно прекрасным бабочкам, несколько девушек легко вспархивают с веранды, сбегая по ступенькам, и окружают замершего в нерешительности гостя, ещё больше почувствовавшего себя неловко от такого количества женского внимания.       — Такой прекрасный мужчина на пороге нашего дома!.. — мурлыкает одна девушка, взявшая Сюэ Чжэнъюна под локоть и потеревшаяся щекой о его плечо.       — И медлит, не решаясь обласкать нас своим вниманием, — звонким щебетом поддерживает другая, тонкими пальчиками пробегаясь по его предплечьям.       — Быть может, господину мы не пришлись по вкусу? — посмеиваясь, любопытствует третья, и на её красивом миловидном личике расцветает кокетливое выражение.       Сюэ Чжэнъюн всегда был мужчиной смелым и простым: он легко становился душой компании, привлекая внимание громким голосом и интересными историями, галантно вёл себя с дамами и без проблем находил общий язык с мужчинами.       Но сейчас, впервые оказавшись так близко с цветущим полем весенних страстей, окружённый настойчивым вниманием ночных пленительниц в соблазнительных ярких нарядах, очерчивающих хрупкие фигурки, он чувствует, что совершенно не знает, как себя вести. Тем временем девицы, обладающие большим опытом завлечения клиентов в свои сети, уже мягко уволакивают его в сторону главной арки, продолжая весело шутить и поглаживать его ладонями. Сильный запах их духов, находящийся слишком близко, смешивается друг с другом, кружа несчастному Сюэ Чжэнъюну голову, делая его тело податливо-мягким и лишая воли к сопротивлению. Он только успевает захлопнуть веер и чувствует, что никогда больше не согласится на такие пари, как это!..       — Вам стоит быть менее навязчивыми, — слышится вдруг отчётливо, и этот голос, звучанием чистой горной реки раздавшийся совсем рядом, выдергивает Сюэ Чжэнъюна из странного дурмана, заставляя посмотреть в сторону его обладательницы.       Первое, что бросается в глаза Сюэ Чжэнъюну — это тонкий, украшенный резными узорами мундштук, зажатый в длинных музыкальных пальцах, покрытых изумрудным лаком. Его кончик почти касается губ женщины, и хотя ее тело окутано шелковыми лазурными одеяниями, а лицо покрыто слоем косметики, от неё веет аурой статусности, надменности и превосходства. Такие женщины опасны и искусны, но Сюэ Чжэнъюну ещё не доводилось встречаться с ними лично. Чёрные, цвета беззвездного неба волосы собираются в незамысловатую, но изящную причёску, и фиксируются нефритовой заколкой в виде цветка пиона, а подернутые туманной дымкой влажные глаза смотрят проницательно и с любопытством. Завораживающая холодная красота этой женщины явно разбила сердце не одному мужчине.       — Шэ!.. — шелестят прекрасные бабочки и разлетаются в стороны, когда эта женщина медленно спускается к ним.       — Облепили мужчину сорной травой и не даёте ему прохода? — насмешливо прищуривает она глаза, а затем её рука мягко, но крепко цепляет Сюэ Чжэнъюна за широкий рукав ханьфу. — Очевидно, молодой господин впервые возжелал испить цветочный нектар и еще не знает местных порядков. Я провожу уважаемого гостя в свою приёмную — запишите его на моё имя.       Не поспевающий за событиями Сюэ Чжэнъюн покорно следует за своей спутницей и совершенно не следит за количеством лестниц и коридоров, которые они минуют прежде, чем оказаться в каком-то помещении: его мысли вязкие и бесформенные, подобно густому киселю, и сознание утопает в нем, не в силах проясниться. Здесь музыку с первого этажа почти не слышно, витает мягкий запах благовоний, а скромная, но со вкусом обставленная комната могла бы порадовать взор. Но перед глазами Сюэ Чжэнъюна плавают блики, и интерьер смешивается в сплошное невнятное пятно; его тело начинает плавиться под странным жаром, от которого он инстинктивно чувствует дискомфорт и неловкость, а мозг отказывается соображать должным образом — под давлением чужих рук он тяжело падает на напольные подушки, но в последний момент оказывается в состоянии сохранить вертикальное положение.       — Выпейте, — перед его взором появляется небольшая пиала с чем-то крепким и травяным, и он не задумываясь опрокидывает её в себя, чувствуя на языке терпкость и горечь. Однако этого отвара хватает, и через несколько долгих минут, потребовавшихся, чтобы прийти в себя, в голове начинает проясняться, предметы перестают кружить по комнате, а его собственное осознание себя в пространстве наконец приобретает осмысленность.       — Спасибо, — хрипло выдыхает он, промаргиваясь и медленно осматриваясь вокруг.       — Пожалуйста, — насмешливо отвечает женщина, расположившаяся напротив него и теперь взирающая на него с откровенным любопытством. — Выражение вашего лица было настолько жалким, что оставить вас на опыление искусных завлекательниц было невозможно.       Как только эти слова срываются с ее губ, Сюэ Чжэнъюн, кажется, начинает догадываться, почему ей досталось именно это имя — ее слова были остры и ядовиты.       — Что это было? Мне что-то успели вколоть? — он потирает ладонями лицо, словно пытаясь стянуть с него невидимую остаточную пелену дурмана, а потом подаётся телом вперёд, упираясь локтями в колени — теперь он может лучше рассмотреть сидящую перед ним женщину. Несмотря на то, что его мысли все еще выбираются из вязкости и инертности, а обстановка, в которой они оказались, мягко говоря, смущающая, любопытство все же толкает его к расспросам, зажигая глаза интересом. — Или у вас так всегда завлекают клиентов?       — Вколоть? — Шэ приподнимает брови. — С чего вообще вы взяли, что вам что-то пытались вколоть?       Её губы касаются мундштука, и она глубоко затягивается, а затем медленно выпускает дым, прежде чем продолжить.       — Это афродизиак, — звучит легко и просто, когда она пожимает плечами. — Духи куртизанок содержат в себе сильнодействующее наркотическое вещество, которое затуманивает разум, смешивает мысли и определённым образом действует на мужское тело, — со взглядом, исполненным тонкой, но заметной иронией она осматривает Сюэ Чжэнъюна, намекающе задержавшись чуть ниже пояса его одежд. — Правда, обычно действие не такое сильное — куртизанки редко облепляют кого-то целым роем. Видимо, вы действительно не смогли оставить ни одну из них равнодушной.       И хотя слова эти оказываются сказаны ровным голосом, а в глазах сидящей перед ним женщины не обнаруживается ни намёка на тепло или томный интерес, Сюэ Чжэнъюн все равно ощущает, как от этих слов его мужское самолюбие словно поглаживают и ласкают — он даже вновь раскрывает свой веер, словно расправляя павлиний хвост. Однако каким бы сладким не был нектар этой речи, следующий вопрос быстро возвращает с небес на землю.       — Так что привело вас сюда?       В тоне этой женщины звучит столько неприкрытой снисходительности, что Сюэ Чжэнъюн невольно чувствует себя обиженным и задетым, а потому, нахмурившись, запальчиво отвечает:       — По вашему, кто-то вроде меня не может прийти сюда по назначению?       — «По назначению»? — повторяет Шэ, медленно и с акцентом проговаривая каждое слово. А затем стремительным броском подается вперёд, и ее миндалевидные глаза впиваются в Сюэ Чжэнъюна. — И какое же у него назначение?       Эта женщина явно была хорошо знакома с особенностями этикета и сохраняла приемлемую дистанцию, но что-то гипнотическое было в этих глазах, что-то, что заставило Сюэ Чжэнъюна всмотреться в них и…       — Вы не женщина! — опешивше выпаливает он, и только сейчас, когда эффект афродизиака постепенно сходит на нет, до него начинает доходить: человек перед ним обладает довольно острыми, тонкими и красивыми чертами лица без грубых линий, однако в них нет женской мягкости. Но сильнодействующий наркотик, слабые познания о представителях публичных домов и слой косметики на чужом лице не позволили ему сразу определить пол верно — и теперь Сюэ Чжэнъюн ощущает себя крайне сконфуженным ситуацией.       — Заметили наконец-то, — с удовлетворением хмыкает Шэ и откидывается на подушки, давая возможность полностью себя рассмотреть и подтвердить свою догадку. — Мужчины обычно в первую очередь смотрят не на лицо, а ниже, и приди вы сюда «по назначению», — саркастично передразнивает он. — смотрели бы иначе. Так вы ответите мне?       Сюэ Чжэнъюн тяжело вздыхает. Если бы он поставил для себя цель выглядеть глупо по одному разу в день в течение всего года, то сегодня он определённо перевыполнил бы годовой план с лихвой. Он ещё чувствует, что наркотик не растворился в крови, и из-за этого ощущает слабость и утомление, поэтому не может покинуть это место сейчас — к тому же подобное означало бы не выполнить условия и проявить неуважение по отношению к тому, кто помог сохранить ему лицо; неважно, мужчина перед ним или женщина. Поэтому, слегка оправившись от первого потрясения и встряхнув головой, он медленно поднимает свои глаза и кивает, заговорив.       — Я проиграл пари.       — Пари?       — Да. По условию, я должен был прийти сюда и оказать внимание любой выбранной девушке, — Сюэ Чжэнъюн неловко посмеивается, почесав затылок, но собеседник не разделяет его смешков, взирая на него с нечитаемым выражением лица.       — Если это так вам претит, почему вы не отказались? — интересуется Шэ, и привычный сарказм растворяется в его голосе, сменяясь спокойствием и неспешностью.       — Какой мужчина станет отказываться от своих слов? Если бы я пошел на попятную, разве это бы не было трусостью с моей стороны? Как мужчина, я обязан нести ответственность за свои поступки.       Сюэ Чжэнъюн усмехается и пожимает плечами, словно говоря: ну, теперь вы все знаете, и можете это прокомментировать, как пожелаете.       Однако Шэ некоторое время молчит, раскуривая благовония, словно тщательно обдумывая некую мысль — в этих стенах не бывает того, кто приходит сюда случайно и по незнанию, и он слукавит, если скажет, что этот исключительный случай не развлекает и не будоражит в нем интерес, — а затем кивает.       — То есть, чтобы условие считалось выполненным, вам нужно пробыть здесь до утра?       — Да.       Значит, он вытянет из этой ситуации все возможные преимущества.       — У меня сегодня не предвидится клиентов. Оставайтесь здесь, об остальном я позабочусь.       Закончив говорить, Шэ одним слитым движением поднимается с места, оправив складки своих одежд, но прежде, чем он успевает сделать несколько шагов в сторону выхода, Сюэ Чжэнъюн торопливо поднимается следом.       — Постойте.       — Хм?       Познания Сюэ Чжэнъюна действительно слишком скудны.       — Мне нужно вас, — он запинается, с трудом заставляя себя все же произнести нужное слово. — Выкупить?       Шэ усмехается, бросая взгляд через плечо, и прищуривается.       — Я не каждому по карману.       А затем выходит за дверь.       Сюэ Чжэнъюн в растерянности остаётся один и осматривается вокруг. Обходя такие места стороной, он никогда не мог и мысли допустить, что однажды посмотрит на них изнутри. Он все ещё старается не думать о том, зачем люди приходят в публичные дома — нет, он никогда не питал предвзятости и отвращения к весенним женщинам, однако слишком сильная откровенность, созвучная тому, как нежная бабочка собирает сладкий нектар с цветущего бутона, вызывает в нем волнение и смущает своей доступностью.       Сюэ Чжэнъюн не был дамским угодником, хотя пользовался женской популярностью: несмотря на полное мужской силы тело, превыше всего для него была порядочность и мягкое отношение к слабому полу. Это делало его ещё более заметным и желанным на фоне других мужчин, куда более приземленных по своим желаниям и похотливым интересам.       Возможно, именно это заставило Шэ задуматься о том, чтобы позволить Сюэ Чжэнъюну остаться немного дольше: лишённый особого разнообразия, когда в поле зрения появлялось нечто необычное, он питал живой интерес и жаждал его изучения. Его приоритеты бы больше подходили исследователю, но его характер был отчасти взращен и воспитан публичным домом — потому он прекрасно сочетался с его атмосферой, сохраняя исключительность алмаза, затерявшегося среди камней.       Ловя себя на мыслях о Шэ, Сюэ Чжэнъюн рассеянно перебирает в пальцах сложенный веер: то, что он оказался мужчиной, во многом сглаживает ситуацию, но то, что он оказался мужчиной, работающим в публичном доме, во многом ее обостряет. До этого Сюэ Чжэнъюн не задумывался о том, что мужчины тоже могут быть работниками весенних домов. Такое случалось нечасто, но не было исключением, просто Сюэ Чжэнъюну не приходили в голову подобные размышления.       Сюэ Чжэнъюн слабо хмурится, невольно одолеваемый не самыми радостными мыслями: что могло заставить мужчину, выглядевшего так красиво и молодо, зарабатывать на жизнь подобным способом в мире, где статус мужчины априори находится выше статуса женщины? Неужели он вынужден оказывать те же… услуги (ему даже мысленно с трудом дается это обозначение), что и остальные куртизанки весеннего дома?       Но даже если так, в сердце Сюэ Чжэнъюна не шевелится никакого чувства, хотя бы близко напоминающего отторжение, однако печаль орошает его моросящим дождем, отражаясь на лице серой тенью.       Дверь мягко отъезжает в сторону, впуская в комнату хозяина.       — Вы можете остаться здесь до утра. Через час принесут ужин, — спокойно произносит Шэ, а затем его цепкий взгляд останавливается на чужом лице. Представители весенних домов обучаются тонкому искусству чтения эмоций и ощущений клиента по их лицу, но Шэ к тому же обладает врожденной проницательностью, а Сюэ Чжэнъюн никогда не умел скрывать того, что было у него на душе.        Несмотря на то, что формально Сюэ Чжэнъюн значится как его клиент, в действительности он скорее является его гостем, и у Шэ нет ни единой причины вести себя излишне учтиво, однако он все равно направляется к небольшому столику, извлекая из различных баночек травы, ягоды и листья. Прежде чем его руки успевают коснуться глиняного чайника, Сюэ Чжэнъюн выныривает из своих мыслей и торопливо, но деликатно перехватывает чужое запястье.       — Позвольте мне помочь, — бархатный низкий голос глубок и мягок; чтобы внезапные действия не воспринялись превратно и излишне нагло, он спешит пояснить. — Вы и так много для меня сделали.       Запястье Шэ оказывается узким и тонким — оно совершает стремительное извивающееся движение, избавляясь от чужого прикосновения, и прячется под широким рукавом ханьфу, а сам Шэ вопросительно и с сомнением иронично интересуется:       — Вы знаете, как заваривать этот чай?       — Я обучен некоторым искусствам. И мне не хочется сидеть без дела.       Под этими простыми, даже непринужденными словами слышится неозвученное «…и мне не хочется уподобляться всем тем клиентам, которые приходят с чувством того, что вы обязаны их ублажить».       Если для Сюэ Чжэнъюна кто-то делает доброе дело — он остается благодарным и старается отплатить сполна.       Шэ пожимает плечами, передавая инициативу в чужие руки, и с заинтересованностью наклоняет голову. Под этим насмешливым взглядом Сюэ Чжэнъюн выбирает несколько листьев, добавляя горсть ягод, укладывает их в глиняный чайник и заливает водой. Тут же сливает ее часть и заливает новой. Глиняная крышка опускается на свое место, позволяя чаю настояться.       — Я много путешествую и имею некоторые познания о культуре разных уголков страны, — улыбаясь, поясняет Сюэ Чжэнъюн, и спустя некоторое время разливает получившийся напиток по пиалам. — Некоторые знания иногда пригождаются.       Он сам размещает посуду на чайном столике и усаживается за ним в последнюю очередь. Шэ обхватывает пиалу двумя пальцами, а затем подносит ее к лицу. Тонкий запах ласкает обоняние, а температура оказывается идеальной для того, чтобы не обжечь язык. Вкус чая приятный и мягкий, с легким ягодным послевкусием — Шэ щурит миндалевидные глаза, усмехаясь, и удовлетворенно кивает, отставляя пиалу на стол.       Ожидание ужина длится за неспешными разговорами.       Сюэ Чжэнъюн обнаруживает, что Шэ оказывается начитанным и крайне умным молодым человеком, широта познаний которого, а также умение поддержать и развить любую тему вызывают восхищение. Его проницательный взгляд на вещи, а также острый язык делают разговор насыщенным и необычным — Сюэ Чжэнъюн впервые встречает кого-то, кто вел бы себя так уверенно и был так хорош во владении словом, в некоторые моменты указывая Сюэ Чжэнъюну на недостоверность его познаний и приступая к обстоятельным объяснениям.       Шэ же не может не признать, что за обманчивым внешним образом беззаботного повесы скрывается вызывающий интерес мужчина, имеющий за плечами разнообразный впечатляющий опыт и нескончаемый запас увлекательных историй: он чувствует особенно сильное желание узнать больше о других местах и подробно расспрашивает Сюэ Чжэнъюна о его поездках и замеченных в ходе них вещах, а затем внимательно слушает, как его гость смеется, рассказывая очередную историю, и слабо щурится, сопровождая свой рассказ разнообразными шутками.       Они обсуждают путешествия, рассказы Сюэ Чжэнъюна о разных городах и особенностях их менталитета, культуру и искусство, музыку и музыкальные инструменты, жизненные принципы и обстоятельства, исторические и политические события — их увлеченный разговор не прерывает даже поданный ужин, за которым развивается дискуссия о кулинарных традициях Китая.       В ходе этого обсуждения Сюэ Чжэнъюн вдруг подмечает, что Шэ очень мало ест, и двигает к нему поближе пару блюд, настойчиво предлагая попробовать, словно забыв, что не его собеседник гостит здесь. Тарелки оказываются пусты, чай выпит, но их беседа не прерывается и завершается далеко за полночь, когда музыка на первых этажах становится тише, а бледный лунный свет заглядывает в распахнутое окно. Только тогда Шэ, расслабленно откинувшийся на подушки, отнимает от губ мундштук, мягко перетекая из непринужденной позы в более собранную, и устало щурится, глядя на широко улыбающегося Сюэ Чжэнъюна.       Эту ночь каждый из них спит на своей половине кровати, и ночная мгла плавно сменяется первыми лучами, пришедшими вместе с рассветом.

***

      Сюэ Чжэнъюн просыпается ближе к полудню.       Шелк мягкой постели ласкает кожу приятной прохладой, а яркое дневное солнце, заливающее комнату, заставляет жмуриться и выбираться из уютной дремоты. Он медленно открывает глаза, невольно щурясь на солнечные лучи, и принимает сидячее положение. Воспоминания о вчерашнем дне проясняются неспешно, заставляя его осмотреться по сторонам: вторая половина кровати оказывается заправлена, и ничего не указывает на присутствие хозяина комнаты где-то поблизости. Зато с первого этажа доносится ненавязчивая музыка, а по отголоскам чужих разговоров Сюэ Чжэнъюн понимает, что весенний дом уже давно живет своей жизнью.       Он как раз успевает привести себя в порядок, когда входная дверь плавно отъезжает в сторону — Шэ проходит в комнату, окидывая его беглым взглядом. Следом за ним серой тенью шмыгает один из слуг — он торопливо выставляет на чайный столик несколько странных маленьких баночек, расставив их на тонкой подстилке из бамбука, а на месте, за которым вчера сидел Сюэ Чжэнъюн, размещает курительную трубку на специальной подставке. Затем он низко кланяется и так же незаметно выскальзывает в коридор.       — Доброе утро, — ровно приветствует Шэ коротким кивком головы, но по его голосу у Сюэ Чжэнъюна складывается впечатление, что он забавляется его неловкостью, неловкостью человека, которого легко одурманили, завлекая в публичный дом, и который провел ночь на одной кровати с его представителем, даже не подумав зайти куда-то за грань приличия. — Через час у меня следующий посетитель, — Шэ коротко кивает в сторону чайного столика, когда слуга уходит за дверь. — Вы провели здесь достаточно времени, чтобы пари было засчитано.       В этих глубоких озерах чужих глаз не видно живого участия и интереса, еще вчера вечером разгорающегося под воздействием каждой новой обсуждаемой темы — сейчас они спокойны, и от них веет прохладой утреннего тумана над водной гладью. Сюэ Чжэнъюн вдруг отчетливо понимает, что чувствует себя неуютно, словно перед ним лишь сброшенная змеиная кожа, бледная и пустая, а сама змея уже давно ускользила вперед.       И то была единичная встреча, не имеющая продолжения.       За которую ему хочется отблагодарить.       Сюэ Чжэнъюн слабо хмурится, и под наблюдающим взглядом Шэ запускает ладонь в карман ханьфу.       — Сколько мне заплатить? — прямо спрашивает он, и ему кажется, что какой-то намек на изумление мелькает на чужом лице, быстро сменяясь насмешливо поднятой бровью и категоричностью интонаций.       — Я не возьму денег.       — Почему?       Иногда Сюэ Чжэнъюн, несмотря на мягкий характер, проявлял несломимую настойчивость. Вот и сейчас, не сводя испытующего взгляда с Шэ, он явно демонстрирует, что не собирается пользоваться расположением сверх допустимой меры, допустимость которой он и без того перешагнул несколько раз подряд. Чувствуя этот настрой, но находя его напрасным упрямством, Шэ хмыкает, плавно покачав в пальцах мундштуком.       — Это будет моей благодарностью за интересный вечер.       Клиенты публичного дома по утрам делятся на несколько типов. Одни из них лениво потягиваются, ведут себя раскованно и вольготно до тех пор, пока их время минута в минуту не подойдет к концу — после этого они забывают тех, с кем провели ночь, и спокойно возвращаютя к своей жизни. Другие выжимают из оставшихся часов все, что только возможно, их слова резки, а поступки можно назвать жестокими — они привыкают получать от жизни все желаемое, помнят тех, кто особенно угождал их капризам и зачастую возвращаются вновь. Третьи же уходят сразу, едва просыпаются утром — они лаконичны, и их в публичном доме любят больше всего. Сюэ Чжэнъюна же нельзя было отнести ни к кому из них.       Шэ усмехается уголком губ, когда Сюэ Чжэнъюн уже почти выходит за дверь. И, движимый необъяснимым желанием, секундной прихотью, которую минутами позже он будет осознавать с большим, местами неприятным, удивлением, произносит:       — Господин Сюэ действительно неплохо заваривает чай.       Обращение, прозвучавшее из этих уст, оказывается столь неожиданным, что Сюэ Чжэнъюн даже не сразу заостряет внимание на смысле самого комплимента. Он стремительно разворачивается и вопросительно вскидывает взгляд, непонимающе спросив:       — Откуда вы?..       Тонкая изящная кисть с изумрудными ногтями взмахивает, и указательный палец указывает на закрытый веер.       — На нем было написано.       От улыбки, появляющейся на лице Сюэ Чжэнъюна, могли бы оттаивать подснежники. Он бархатно смеется, чувствуя приятное разливающееся по грудной клетке тепло, и мягко произносит:       — Чжэнъюн.       — Что? — переспрашивает Шэ.       — Зови меня просто Чжэнъюн, — неожиданно перейдя на «ты», предлагает он, не то потому, что «господин Сюэ» в произношении Шэ будет иметь куда больше саркастичности, чем его имя, не то потому, что от слабой надежды на следующую встречу теплеет в его душе.       И капля, разбивающаяся о водную гладь, посылает по ней рябь, от которой поверхность еще долго не будет спокойной.

***

      — В самом деле? Ничего не было? — любопытствует молодой человек, сидящий рядом с Сюэ Чжэнъюном и увлеченно слушающий его рассказ.       Сюэ Чжэнъюн рассказывает все без утайки. Ну, почти все. Он сохраняет при себе то, что Шэ на самом деле оказался мужчиной — зато про коварные женские духи и несомненное женское обаяние рассказывает эмоционально и много. За их столиком то и дело раздается мужской смех, кто-то безобидно подначивает Сюэ Чжэнъюна, атмосфера царит компанейская и беззаботная.       — Раз так, то чем же вы занимались всю ночь? — спрашивает кто-то, когда смех утихает.       Сюэ Чжэнъюн широко улыбается, пожимая плечами, и отвечает обезоруживающе прямо и честно:       — Мы здорово поговорили.       На самом деле то, что произошло прошлым вечером и ночью, нельзя было охарактеризовать как просто «здорово поговорили» — Сюэ Чжэнъюн понимает это, когда то и дело возвращается мыслями к их с Шэ беседам, минувшим событиям и размышлениям. Он довольно давно не был так увлечен не просто праздными дружескими разговорами, а чем-то куда более серьезным, и насыщенное послевкусие вечера отказывается отпускать его, словно все еще ощущается на кончике языка. Если бы Сюэ Чжэнъюн сравнивал с чем-то это ощущение, он бы сказал, что оно то горчит терпкой полынью, то отдает приятной фруктовой сладостью.       Сюэ Чжэнъюн был человеком, открытым душой и сердцем — он бережно хранил в памяти приятные воспоминания, и, если испытывал к кому-то симпатию, то не мог и не хотел об этом молчать. Если бы у него было достаточно денег, он бы организовал огромную резиденцию на каком-нибудь пике, собрал бы на нем дорогих его сердцу людей и занимался бы тем, что помогал всем нуждающимся. К сожалению, с его возможностями сейчас он может только иногда выполнять последнее — хотя это уже немало.       Сюэ Чжэнъюн останавливается, когда его взгляд натыкается на чайную лавку — он кое о чем вспоминает и довольно ухмыляется. Уже вечером этого дня он оказывается на пороге весеннего дома.       Пестрые бабочки порхают по первому этажу, перелетая от одного бутона к другому. Их нежные голоса поют песни, звонко смеются и щебечут, и в этот раз Сюэ Чжэнъюн замечает несколько мотыльков, летящих на пламя, жаждущее опалить их крылья. Что-то скребется в его душе, но, как бы он не всматривался в это цветущее поле, никак не мог разглядеть в нем статную фигуру Шэ. В конце концов, его пристальное внимание не остается незамеченным.       — Молодой господин ищет кого-то конкретного?       Нежный голос подошедшей к нему девушки оказывается полон участия, и она почтительно кланяется ему прежде, чем поднять мягкий взгляд. Сюэ Чжэнъюн заминается, но все же решает назвать имя того, кого он хотел бы увидеть. Однако ему очень быстро приходится столкнуться с разочарованием лицом к лицу, потому как девушка вдруг сочувствующе смотрит ему в глаза и качает головой:       — К сожалению, Шэ-мэй не сможет встретиться с вами в ближайшее время — постоянный клиент пожелал оплатить их времяпровождение на несколько дней.       Кажется, на лице Сюэ Чжэнъюна отображается что-то, выражающее сложную эмоцию, потому как девушка тут же ненавязчиво пытается переключить его внимание и предлагает присмотреться к другим мотылькам, которые, по ее заверению, тоже по-своему хороши. Но он быстро отказывается, и, поблагодарив, направляется к выходу.       Изначально Сюэ Чжэнъюн не планировал оставаться в этом городе дольше недели — он нигде не задерживается подолгу, ведя свободный и кочевой образ жизни. Но сейчас ему хочется прежде встретиться с Шэ еще раз — и если он не может отблагодарить его золотом, то хотя бы вручит кое-что от всего сердца.       Сюэ Чжэнъюн бросает еще один взгляд на здание, объятое праздничными огнями и веселым шумом, и уходит прочь.

***

       Он возвращается через несколько дней. А затем еще через день. И еще. Выхватить Шэ в веренице событий оказывается практически невозможной задачей: только сейчас Сюэ Чжэнъюн в полной мере осознает, насколько загруженным оказывается чужой график, и мысль о том, что свой, возможно, единственный за долгое время свободный день Шэ потратил на то, чтобы помочь ему сохранить лицо, опаляет его кислым чувством вины и сильным чувством признательности. Завлекательницы легко запоминают столь видного мужчину, который настойчиво приходит к ним почти каждый вечер в надежде увидеться с самым ядовитым цветком их заведения, и встречают его с радостью, свойственной встрече постояльца подобных домов. Сюэ Чжэнъюн легко очаровывает красавиц своей простодушностью, и в один из таких вечеров, заболтав их своими историями, узнает от них подробнее о весеннем доме.       Сюэ Чжэнъюн узнает, что этот дом ветра и цветов — самый востребованный и престижный публичным домом в округе, поэтому без проблем существует в центральной части самого веселого района города. В отличие от других публичных домов, в нем существует свой порядок: первый этаж легкодоступен и предназначается исключительно для приятного времяпровождения, не учитывающего сексуальные услуги. Здесь мотыльки и бабочки ублажают своих клиентов пением, танцами и разговорами, раскуривают табак, устраивают представления и делают все, чтобы приходящие гости почувствовали себя расслабленно и комфортно. Чтобы попасть на второй этаж, следует заплатить на порядок больше, но и куртизанки этого уровня гораздо искуснее: талантливые во многих областях, они могут окунуть в удовольствие душу и тело, вырывая любого мужчину из пучины мирских забот. Немногие оказываются способны позволить себе куртизанку такого уровня, в основном это богачи или те, кто смог накопить достаточно для того, чтобы хотя бы раз в жизни попробовать что-то незабываемое и новое. Есть еще третий этаж, лишенный общего коридора и представляющий собой что-то вроде привилегированных комнат: в них проживают куртизанки особого положения, и чтобы выкупить одну такую, обычному человеку пришлось бы заниматься тяжелым трудом несколько долгих месяцев. Именно к этой категории относится Шэ, и для того, чтобы попасть к нему на прием, приходится знакомиться с его расписанием и, вероятно, записываться много заранее. В противном случае вероятность попасть на свободный день крайне мала, а у самого Шэ имеется неоспоримое положение и отвратительный едкий характер, который он может позволить себе проявить с особо зарывающимися гостями.       А потом Сюэ Чжэнъюн неожиданно пропадает без вести: проходит день, два, пять, чуть больше недели, но звучный мужской голос не привлекает к себе внимание, и мужчина с веером больше не приходит. Завлекательницы весеннего дома перешептываются между собой, распространяя слухи о том, что такой видный мужчина, видно, совсем утомился длительным ожиданием и отказался от своей затеи.       Шэ освобождается только на седьмой день после отъезда Сюэ Чжэнъюна. До него быстро доходят слухи о том, что некий господин с веером несколько вечеров подряд приходил к порогу весеннего дома, ища с ним встречи. Но когда Шэ хмурится и уточняет, не приходил ли он сегодня, ему сообщают, что уже неделя как силуэт этого господина не появлялся на горизонте.       Шэ кивает сухо, едко усмехаясь на оброненное предположение о чужом отъезде, и, взмахнув рукавами, направляется к себе. Он безрезультатно пытается задавить чувство досады еще в зародыше, но оно прорастает тысячью упорных стеблей, заставляя его угрюмо нахмуриться. Казалось, что еще немного, и его лицо исказит гримаса отвращения к самому себе: он не понимал и не хотел принимать природу этих ощущений и испытывал лишь подспудное раздражение на эти свербящие чувства.       Мрачный взгляд холодных глаз устремляется за распахнутое окно, когда Шэ устраивается возле него и раскуривает мундштук. Он почти шипит ядовитой гадюкой, когда слуга робко стучится в дверь его комнаты, и атмосфера недоброжелательности сгущается вокруг помещения, ясно сообщая о желании уединения для его хозяина.       Воздух за окном по-вечернему прохладен и свеж. С улицы доносится оживленный праздничный гомон, тянет сладковатым запахом цветения, прохожие то и дело взрываются смехом, но все это сливается в сплошной фоновый шум перед Шэ, с головой ушедшим в свои мысли. Он сжимает в изящных пальцах мундштук, элегантно отведя запястье в сторону, и выпускает в небо тонкую струю дыма, из-под вееров опущенных ресниц наблюдая за тем, как он растворяется в воздухе. Он чувствует, как усталость накладывается на и без того скверное расположение духа, и из-за этого раздражается еще сильнее.       Он сам не может понять, что не устраивает его больше: то, что из-за скучных дел, которыми он вынужден был заниматься, он пропустил возможность встретиться с интересным человеком, или то, что по какой-то непонятной причине упущенная возможность этой встречи так его разочаровала. В его голове не отражается ни единого предположения о том, зачем Чжэнъюн мог бы искать ее с ним — и как человек с его темпераментом, не любящий быть в неведении, он чувствует, что может упускать что-то важное. Через некоторое время он признает, что их столкновение было случайным, и кроме того разговора, не было ни одной нити, которая бы обязывала их увидеться еще раз. В конце концов вечер всегда сменяется ночью, а ночь сменяется рассветом — и первые солнчные лучи обращают в пепел минувший день.       Через несколько дней Шэ получает известие о том, что его почти на неделю выкупает некий Моли Юнь Фэн, и поднимает скептично брови. Он совершенно точно помнит, что у него раньше не было клиента с таким странным именем. Судя по всему, человек этот довольно богат и выкупает его для того, чтобы подчеркнуть собственный статус: несколько раз Шэ доводилось присутствовать на торжественных мероприятиях как советнику или просто представителю знатного человека. С его интеллектом, красотой и статностью ему не составляет труда создать нужное впечатление и произвести эффект, потому такие намерения не вызывают в нем удивления. Он равнодушно бросает взгляд в зеркало, а затем подходит к нему, осматривая свое отражение.       Нефритовая заколка в виде цветка пиона с легким стуком откладывается на столешницу, и потерявшие опору тяжелые волосы густым водопадом рассыпаются по плечам подобно бескрайнему ночному небу. Опадает к ногам обтягивающая броская шелковая ткань весенних одежд.       Когда Шэ всматривается в свое отражение в следующий раз, из зеркала на него смотрит красивый мужчина, которому едва ли можно дать чуть больше двадцати лет. Почти отсутствующая косметика подчеркивает его тонкие и острые черты лица, а лишь в слегка оттененных глазах теперь читается выражение холодного высокомерия — не то высокомерие, которое люди взращивают в себе намеренно, но чувство первородное и естественное, свойственное чему-то дикому и необузданному. И оно невероятно идет Шэ, словно пробиваясь в нем вопреки обстоятельствам. Прическа Шэ меняется вместе с нарядом: теперь его волосы собираются под золотой венец с цветами поллии, а летящие одеяния цвета моркой волны украшаются тонкой искусной вышивкой, выполненной шелковой нитью. Его образ оказывается элегантен и представителен, и только когда Шэ убеждается в его безупречности, он отправляется на встречу.       Сегодняшний день пасмурен, но вопреки тучам, затянувшим небо, прикосновение ветра к коже оказывается мягким и теплым. Шэ вдыхает дождливый воздух полной грудью, замедлившись на пару шагов, и направляется к входной арке. Они — бабочки с хрупкими крыльями, певчие птицы, заперты в этой золотой клетке с распускающимися маковыми бутонами цветков, чей аромат душит своей несвободой, и они не имеют права на вольный полет. Временный выкуп — это не временная свобода; это как будто тебя высаживают из клетки на руку незнакомого человека, а затем вручают ему поводок, другим концом связывающий твое тело.       Сквозной порыв ветра подхватывает полы его одеяния, заметав ими подобно беспокойным пенистым волнам, когда он выходит за ворота публичного дома. Шэ недовольно щурится, поднимая ладонь и придерживая несколько разметавшихся прядей, обрамляющих лицо, и когда отводит их в сторону, замечает стоящий неподалеку ожидающий его силуэт, сразу же направляющийся к нему.       Стоит неизвестной фигуре сделать несколько шагов навстречу, как Шэ удивленно вскидывает голову; эмоция, отразившаяся на его лице, скрывается под тенью холодной саркастичности во мгновение, словно черепаха, прячущая мягкое, беззащитное тело в жесткий панцирь. Когда Сюэ Чжэнъюн оказывается рядом, Шэ, не выдерживая, ядовито усмехается:       —Разве господин Сюэ несколько дней назад не покинул город? Или мне стоит обращаться к господину Сюэ «господин Моли Юнь Фэн?» — его слова звучат сухо и холодно, сперва огорошивая Сюэ Чжэнъюна своей внезапной враждебностью, а затем, спустя мгновение замешательства, заставляя его вдруг широко и обезоруживающе улыбнуться.       —Чжэнъюн, — мягко поправляет он. — Все еще просто Чжэнъюн.       По имени его так и не называют.       Сюэ Чжэнъюн сперва рефлекторно думает предложить Шэ взять себя под руку, но вовремя осознает, что это будет неуместно и может быть оскорбительно, поэтому он просто идет рядом, уводя дальше от весеннего дома и, обмахиваясь широким веером, болтает о чем-то непринужденном. Шэ в разговоре практически не участвует, только изредка вставляет какие-то сдержанные комментарии. Его выкупил этот человек, и это обязывает его вести себя определенным образом. С другой стороны, Шэ отчетливо ощущает, что недавнее чувство досады и раздражения на ситуацию еще не выветрились полностью из его сердца, и сейчас, когда он почти смирился с ней и принял последствия, этот бессовестно улыбающийся человек не просто имеет наглость возвратиться, так еще и смеет выкупать его на длительное время.       — Куда бы ты хотел сходить? — неожиданный вопрос вытаскивает Шэ из его размышлений, и когда он переводит нечитаемый взгляд на Сюэ Чжэнъюна, то обнаруживает, что тот уже некоторое время с улыбкой наблюдает за ним.       Разве не он должен выбирать места прогулок?       — Разве ты не выкупил меня для твоего сопровождения в чем-то определённом? — равнодушно спрашивает Шэ.       — Определённом? — переспрашивает Сюэ Чжэнъюн и неловко посмеивается — у него в самом деле были очень слабые познания о том, что происходило после того, как кто-то выкупал девушек из весенних домов. — На самом деле я просто хотел, чтобы тот, кто помог мне сохранить лицо, смог немного отдохнуть.       После этих слов Шэ вдруг ощущает, как мягкое и благодарное чувство шевелится в его груди, подобно пожухлому ростку, что внезапно ощутил тепло и всем собой потянулся к солнечным лучам, настойчиво стараясь прорасти сквозь почву. И хотя он решительно намеревается не дать развиться этой слабости, в этот момент словно туманная пелена рассеивается и позволяет ему чётче и осознаннее увидеть мужчину перед собой.       Может ли быть так, что он ошибся, и этот выкуп действительно позволит ему хотя бы немного ощутить вольный полет?

***

      Некоторые заготовленные фразы призваны спасать положение представителей публичных домов и подчеркивать их учтивость и кротость. Шэ сцеживал яд на эти правила и никогда бы не предположил, что однажды ему придется ей воспользоваться, потому, прибегая к этой хитрости, чувствовал себя довольно странно. Тем не менее, уняв внутреннее волнение, которое он для себя охарактеризовал как исключительно неприятное, он, не меняясь в лице, сказал:       — В таком случае выбери одно из своих любимых мест.       На самом деле эта фраза должна была звучать значительно мягче: «Покажи мне свои любимые места?» или даже совсем кротко: «Эта скромная женщина может лишь просить привести ее в место, что любимо уважаемым господином». Но, считая подобную формулировку ниже своего достоинства, Шэ использовал собственную, не потеряв лица, но предложив клиенту самостоятельно проявить инициативу.       К его удовлетворению, Сюэ Чжэнъюн не стал упрямиться, поэтому сейчас они восседают в небольшой комнатке чайного домика, находящегося в отдалении от шумной улицы, и Сюэ Чжэнъюн, совсем как в их первую встречу, разливает ароматный цветочный чай по пиалам.       Сквозь резные элементы стены просвечивает заходящее солнце, окрашивая домик мягкими, теплыми рыжими оттенками; солнечный луч опадает на чайные приборы и, преломляясь в колыхании чайной поверхности, трепещет, подобно порывистому нескончаемому пламени, заточенному в нефритовых стенках — Шэ слабо прищуривается, со странным чувством наблюдая за его колыханием до тех пор, пока широкая мужская ладонь не расставляет пиалы, убирая их с линии света.       — Ты ни разу не поинтересовался, какие у нас планы на эту неделю, — с широкой улыбкой заговаривает Сюэ Чжэнъюн, устраиваясь напротив.       Он берет одну из пиал, но не торопится пить, вместо этого наблюдая за человеком, восседающим напротив. Шэ, несмотря на свою мужскую природу, невероятно утончен — и все же во всей этой почти женственной красоте таится, словно выжидает, что-то стремительное, прохладное, острое, даже немного хищное. Сюэ Чжэнъюн не может не признать, что чувствует к этому чему-то интерес, как к новому и необычному, и в этом времяпровождении он чувствует себя увлеченным.       — И какие же у нас планы на эту неделю? — подняв тонкие брови, передразнивает Шэ, перебирая пальцами по резному мундштуку, и неспешно отпивает из своей пиалы.       На самом деле было бы ложью утверждение, что ему все равно на предстоящее времяпровождение и оно не вызывает у него исследовательского любопытства, однако расспрашивать первым в его планы совершенно не входило, потому сейчас он мог спокойно воспользоваться подвернувшейся (или намеренно предоставленной?) возможностью узнать желаемое.       — В нашу прошлую встречу ты расспрашивал о путешествиях, — Сюэ Чжэнъюн мягко щурится, делая глоток чая. — Завтра я бы хотел вывезти тебя на пару дней в город Цейхан неподалеку. Не возражаешь?       Сюэ Чжэнъюн готовится поклясться, что замечает что-то искрящее, промелькнувшее во взгляде Шэ и тут же сокрывшееся.       — К чему уточнения? Хочешь везти — вези, — пожимает Шэ плечом, но взгляд, приобретающий внимание, из-под опущенных ресниц смотрит прямо на Чжэнъюна.       — Каким транспортом предпочитаешь? Мы вполне можем заказать повоз…       — Лошади, — перебивает Шэ, и это первый раз, когда уголка его губ едва-едва касается улыбка. — Я хочу верхом на лошадях.