И быть вопреки
10 июля 2021 г., 21:08
Сюэ Чжэнъюн после своего возвращения проживал в гостинице. Путь до нее был недолог, но пролегал через торговые кварталы — ни один из них не мог даже претендовать на сравнение с праздничной улицей, на которой располагался весенний дом, но каждый из них отдавал чем-то уютным, умиротворяющим и скромным.
Наверное, это ощущение можно сравнить с мягким одеялом, окутавшим в дождливый осенний вечер, с тёплой походной накидкой, наброшенной на плечи.
Сюэ Чжэнъюн неторопливо размышляет вслух о предстоящей поездке: рассказывает о городе, о примечательных фактах, о том, как приехал в него впервые. Шэ предоставляет ему возможность увлечься монологом, погрузившись в свои ощущения. Перспектива поездки ощущается, как бы он не желал признавать, волнительно: последний раз за пределами города он был в юношестве и Цейхан посещал мельком.
Воспоминания имеют свойство уподобляться старой картине: со временем краски на ней тускнеют, а некоторые не просто стираются, но и облетают, оставляя вместо себя бесцветное и бесформенное пятно. Воспоминания Шэ оказываются похожи на такую картину: он хорошо помнит общие впечатления от города, но стоит ему попытаться вспомнить подробности, присмотреться к картине, как он понимает — краска в этих местах давно уже облезла и обсыпалась, оставив пустое полотно.
Хмурая складка пролегает по его лбу, но тонкий, мелодичный и лёгкий звук струнного щипкового инструмента вдруг цепляет внимание Шэ, заставляя неосознанно повести в его сторону головой. Мягкой линии аккомпанемента вторит соло обычной бамбуковой флейты. Её звук не такой кристально-безупречный, как чистая родниковая вода нефритовых сяо, но оказывается очаровательно безмятежен и слегка глуховат, словно отражая эхо в склонах высоких гор.
Сюэ Чжэнъюн тоже осматривается по сторонам, а затем, взглянув на Шэ, предлагает: «задержимся ненадолго?» — и, дождавшись утвердительного кивка, направляется ближе к источнику музыки.
Это обычные уличные музыканты, которые зарабатывают себе на жизнь. Они одеты в скромную, но опрятную одежду; их музыкальные инструменты просты, но их корпуса вручную расписаны узорами, цветами и пейзажами. Они играют свою музыку, и к звонким нотам струнного инструмента, звучащего, словно накрапывающий дождь, аккомпанирующий свистящему ветру флейты, вдруг присоединяется глухой звук ударного: и хотя ничего не предвещает непогоды этим вечером, кажется, будто тёплый летний дождь моросит вокруг, живительной влагой заставляя расцвести улыбки на лицах слушателей и случайных прохожих.
В весеннем доме каждый вечер играют искусные музыканты: их музыка гораздо чище, а инструменты на порядок дороже, но именно сейчас, на этой узкой улочке, среди простых прохожих, спешащих по своим делам и увлеченно наблюдающих за музыкантами, Шэ вдруг захотелось остановиться, прислушаться и насладиться мелодией, когда в цветущем доме он всегда спешил покинуть общий коридор.
В весеннем доме горят золотистые и красные фонари, ярким свечением озаряя нижний зал — здесь же уличные фонари редки и тусклы, и их бледный свет едва ли золотит кожу.
У этих музыкантов нет роскошных нарядов, а их инструменты совершенно незамысловаты, но Шэ щурит миндалевидные глаза и сам не замечает, как указательным пальцем начинает слегка постукивать по тонкому корпусу мундштука в такт звучащей мелодии. И пусть невидимый дождь создает водную завесу, ограждающую от вычурности его обычной жизни, и орошает тонкую тропинку, уводящую его вперед.
В этот момент он бросает беглый взгляд на стоящего рядом Чжэнъюна, который с мягкой увлеченностью во взгляде так же наблюдает за чужой игрой, и опускает длинные ресницы: ростки признательности вновь трепещут в его душе, словно напитанные этой незримой влагой, и в этот раз Шэ позволяет им немного насладиться дождем. Так, как Сюэ Чжэнъюн позволяет ему насладиться свежим дыханием ветра, ласкающими звуками музыки и манящей, сейчас — слишком манящей — иллюзией свободной жизни.
Они наблюдают за уличным представлением еще некоторое время, пока звуки, извлекаемые из инструментов, не становятся все тише, медленно и плавно приводя мелодию к завершению. Те прохожие, что остановились послушать их, провожают собирающихся музыкантов аплодисментами и веселыми выкриками, и Сюэ Чжэнъюн присоединяется к ним, благодаря исполнителей за старания звучными хлопками и смехом.
Этот мужчина — человек простодушный, и если он чувствует эмоцию, он спешит поделиться своими впечатлениями и мыслями с тем, кто находится рядом. Поэтому, как только они отходят от рассасывающейся толпы по направлению к гостинице, он заговаривает первым:
— Никогда не понимал, каково это — искусно владеть музыкальными инструментами.
Шэ пожимает плечами.
— Искусность музыканта напрямую зависит от количества практики.
Сюэ Чжэнъюн мягко щурится и с сомнением уточняет:
— А как же врожденные таланты?
Шэ беззлобно усмехается.
— Талант — это не набор приоритетных навыков, дающихся при рождении; это, прежде всего, об умении прочувствовать то, чем занимаешься, и грамотно это использовать, — он с некоторой досадой отмечает, что вновь оказывается вовлечен в диалог, но интерес и еще не выветрившееся чувство приятной расслабленности после уличной музыки перевешивают чашу весов. — Так какие у тебя таланты?
Кажется, его вопрос несколько удивляет Сюэ Чжэнъюна, от чего выражение его лица меняется с беззаботно-спокойного до задумчивого: он слегка хмурится, явно всерьез размышляя, но спустя полминуты все же со смешком отвечает:
— Боюсь, среди моих талантов только талант заключать неудачные пари, — его низкий смех сменяется открытой улыбкой, и Шэ тихо хмыкает, красноречивой невысказанностью не отрицая это чужое умение; однако вместе с тем он будто бы на мгновение хмурится, но ничего более не произносит, пока Сюэ Чжэнъюн не продолжает разговор. — Все мои попытки взяться за музыкальные инструменты заканчивались страданиями всех, кто меня окружал, но никак не правильно взятой нотой. Думаю, это все-таки не мое. Что насчет тебя? Ты умеешь играть?
Некоторое время Шэ молчит. Фонарь, под которым они проходят, внезапно вспыхнув, затухает, отбрасывая тень на его лицо.
— Умел. Раньше, — Сюэ Чжэнъюн не может разглядеть выражение чужого лица, но может услышать неожиданно проявившуюся ядовитую и будто бы горькую иронию в интонациях, потому, тщательно подбирая слова, аккуратно уточняет:
— Что за инструмент?
— Окарина.
— Что случилось с твоими навыками?
— С моими навыками? — Шэ усмехается и вскидывает голову, кольнув острым взглядом в сторону Сюэ Чжэнъюна. — Ничего. С ними — ничего не случилось.
Сюэ Чжэнъюн не произносит ни слова.
Ему кажется, что он затронул некую очень щекотливую тему, с которой уже слишком поздно сворачивать.
— Моя окарина разбилась спустя пару недель после того, как я пришел к весеннему дому.
Сюэ Чжэнъюн растерянно поджимает губы, в то время как Шэ передергивает плечами, словно избавляясь от флера навязчивых воспоминаний, и склоняет голову, обратившись к идущему рядом мужчине подчеркнуто вежливо:
— Господин Сюэ удовлетворил свое любопытство?
Сюэ Чжэнъюн растерянно потирает щетину, и хмурая складка ложится между его бровей отражением озабоченности, волнующей его мягкое доброе сердце. Шэ не может не почувствовать сочувствия в интонации его последующих слов, и это чувство оказывается одновременно похоже на жесткий гравий, царапающий душу и оседающий на ней неприятным песком, и мягкую устилающую дорогу траву.
Это чувство оказывается незнакомым и странным.
— Ты… за все это время у тебя не было возможности купить другую окарину?
Сюэ Чжэнъюн задает вопрос и вдруг чувствует, что на него направлен взгляд, исполненный насмешливости. Кто бы мог подумать, что чужая неопытность в делах, касающихся правил весенних домов, будет так забавлять Шэ, который, кажется, уже успел совладать с неприятными ассоциациями и вернул себе привычную ироничную снисходительность.
— Окарина — инструмент древний, и найти мастера, изготавливающего ее, не так просто. К тому же, мы практически не покидаем весенний дом без сопровождения, и нам запрещены личные приобретения.
— Но это же просто инструмент! — Сюэ Чжэнъюн забывает, как дышать, от возмущения, охватившего все его существо, и укладывает свою тяжелую ладонь на чужое плечо, поворачиваясь к собеседнику всем телом. — Почему они запрещают вам такие покупки?
Шэ даже не вздрагивает от чужого прикосновения — только взгляд, подобно ядовитой змее метнувшийся в сторону чужой ладони, отражает его реакцию, а затем он поднимает руку, и, сжав на чужом запястье поверх рукава красивые длинные пальцы, снимает с себя чужие.
— Нам не запрещают, — усмехается Шэ, небрежным движением оправляя складки своих одежд, и его спокойный твердый взгляд встречается с беспокойным взглядом Сюэ Чжэнъюна. — Просто наличие инструмента обязывает к публичным выступлениям. А я не хочу играть для кого-либо.
Он первый отправляется дальше по улице, оставляя Сюэ Чжэнъюна позади размышлять об услышанном.
Как много для Шэ значила возможность играть на музыкальном инструменте, что, лишившись ее, он все еще объят скорбью? Была ли это для него иллюзия свободы, некий элемент из ранней жизни за пределами алых стен, потеряв который он будто бы разорвал связь с внешним миром?
Сюэ Чжэнъюн крепче сжимает в пальцах раскрытый веер: людям свойственно наделять дорогие сердцу вещи сакральным значением, ведь так они чувствуют, что могут сохранить воспоминания в материальном сосуде, имея возможность прикоснуться к ним, когда того пожелают. Значит, воспоминания, которые до этого сохранял Шэ, разлетелись осколками прошлого, которые он не может собрать без того, чтобы они не оказались запятнаны алыми мазками его новой жизни.
Сюэ Чжэнъюн провожает его взглядом — разлетающиеся полы одежд под порывами вечернего ветра действительно походят на крылья, но называть его мотыльком не поворачивается язык. Сюэ Чжэнъюн чувствует, что это обозначение слишком мизерное для того, кем Шэ является на самом деле, и когда он нагоняет его, становясь рядом с ним, единственное, что он произносит, оказывается коротким, тихо сказанным «спасибо».
Гостиница встречает их теплом натопленных стен и приятным полумраком, разгоняющимся тусклым светом чадящих свечей. Сюэ Чжэнъюн уходит договариваться с хозяином гостиницы насчет ужина, оставляя Шэ располагаться в комнате, а перед тем отдает распоряжение принести имбирный чай, чтобы гость согрелся.
Когда Шэ остается один с пиалой чая в тонких пальцах, он складывает руки на груди и скользит изучающим взглядом по обстановке: небольшое окно в деревянной раме, вид из которого выходит на один из проулков, столик, по-видимому, являющийся и рабочим, и обеденным, места для сидения на двух человек и огороженная ширмой зона для омовения. Особое внимание Шэ заостряет на кроватях: односпальные, находящиеся у противоположных стен узкой комнатки, застелены накидкой, обе пустые — Сюэ Чжэнъюн что, еще не ночевал здесь?
Шэ невольно оглядывается на дверь, и хмурое выражение его лица разглаживается, уступая место умиротворению: замечая чужие вещи, аккуратно сложенные на нейтральной территории, он приходит к выводу, что Сюэ Чжэнъюн сразу после возвращения откуда бы ни было отправился выкупать его из публичного дома и не стал раскладывать свои вещи, чтобы дать ему возможность самостоятельно выбрать себе спальное место.
Шэ поглаживает кончиками длинных пальцев пиалу, а затем делает несколько глотков, объятый приятным теплом. Этот незаметный жест учтивости и заботы неожиданно затрагивает его душу особенно ощутимо, словно мягкая кошачья лапа, лишенная острых когтей. Он не может не испытывать чувства недоверчивого изумления от того, что такой свободный человек, как Сюэ Чжэнъюн, действительно потратил свои сбережения на то, чтобы дать ему возможность вдохнуть свежий, а не пропахший благовониями и маслами воздух, послушать уличную задорную, а не выверенно-томную музыку и побывать за пределами города. Какими бы не были его привилегии в весеннем доме, ни одна из них не сможет сравниться с возможностью делать выбор и не чувствовать на себе невидимых оков.
Он невольно думает о том, что Сюэ Чжэнъюн обладает светлой душой и добрым сердцем — и решение спасти его из обольстительного плена красавиц-бабочек было неоспоримо правильным.
Шэ по своей природе не был человеком черствым или жестоким — он был сложным, ядовитыми в словах и резким в поведении, но не мог игнорировать добрые действия в свою сторону и не отмечать теплоту, подобную солнцу, чужой улыбки. И пусть его реакции оставались надменными и отстраненными, его цепкий взгляд ничего не обходил стороной. Если этот мужчина выкупил его в качестве благодарности за свое спасение — Шэ не оставит этот жест без должного ответа.
— Уже обустроился? — мягко интересуется Сюэ Чжэнъюн, по возвращению заставший Шэ раскуривающим мундштук и разглядывающим вид за окном. — Пейзаж зауряден, да и гостиница не самого высокого уровня, но надеюсь, провести здесь ночь тебе будет комфортно.
— Меня все устраивает, — спокойно заверяет Шэ, развернувшийся на чужой голос, и, слабо склоняя голову, не может не полюбопытствовать. — Почему ты выбрал город Цейхан для завтрашней поездки?
Сюэ Чжэнъюн приподнимает брови, ненадолго теряясь с ответом, а затем пожимает плечами.
— Во время одного из наших разговоров ты упомянул, что привык находиться в шуме и внимании разных людей. Я подумал, что место, где довольно спокойно и где хватает природы, может прийтись тебе по душе. Ты против?
Шэ внимательно смотрит на него, качая головой.
— Нет. Я был в Цейхане в детстве. Учился собирать целебные травы.
— Ого. Вот как, — Сюэ Чжэнъюн заканчивает разбираться с вещами, выпрямляясь и обращая свое внимание на Шэ. — Ты что-нибудь помнишь о городе?
— Почти ничего. Это было довольно давно. Чем ты занимаешься? — Шэ кивает на ткань в руках Сюэ Чжэнъюна.
— А, это. Я раздобыл кое-что на случай, если в дороге окажется слишком холодно, — Сюэ Чжэнъюн приближается и протягивает ему сложенную тяжелую ткань. — Это тебе. Надеюсь, ты не против темных цветов.
Походная накидка оказалась темно-синего цвета, похожая на спелый плод сливы или на глубокое-глубокое море с пеной-воротом из теплого меха. Шэ кивает, принимая ее из чужих рук.
— Спасибо.
Ткань еще хранит тепло чужих рук — Шэ некоторое время смотрит на нее с нечитаемым выражением лица, а затем откладывает в сторону. Время подходит к девяти вечера, солнце уже скрылось за горизонтом — когда им приносят ужин, приходится зажечь больше свечей, и их свет создает приятный полумрак. Через желтые ореолы видны тонкие шелковые нити дыма, оплетающие комнату. Сюэ Чжэнъюн замечает, что Шэ также почти не выпускает мундштук из рук, но, памятуя о недавнем разговоре, решает, что лезть в слишком личное сейчас — не самое лучшее решение, потому оставляет расспросы при себе.
Сюэ Чжэнъюн остается готовиться ко сну, пока Шэ совершает обряд омовения.
Плеск воды совсем неподалеку сперва заставляет Сюэ Чжэнъюна чувствовать себя несколько неловко, словно он бесстыжий юноша в период полового созревания, тайно пробравшийся в женскую купальню. Но затем он резонно себя успокаивает: во-первых, сколь бы эффектно не было первое впечатление, Шэ все-таки, как и он, мужчина, и стесняться тут нечего; во-вторых, он же не подглядывает — кто уж виноват, что хозяин гостиницы не слишком богатый человек и не может себе позволить для каждого гостя оборудовать отдельную купальную комнату.
С такими мыслями он разбирает постель.
Сперва себе, затем, подумав, подготавливает спальное место для Шэ: Сюэ Чжэнъюн замечает на краю кровати аккуратно сложенную походную накидку, и, неожиданно испытав прилив мягких, похожих на струящиеся воды горячего источника, теплых чувств, перекладывает ее на полку.
Понимание, что его поход в публичный дом обернулся такими последствиями, вызывает у него неловкий смешок, и он раскидывается на своей постели абсолютно довольный, сытый и умиротворенный. Он сам не замечает, в какой момент веки становятся слишком тяжелыми, а ласковый дурман сновидений опутывает его туманными кольцами, но усталость за насыщенный день берет свое, и, вопреки планам дождаться Шэ, он засыпает раньше.
Через некоторое время осторожные шаги раздаются возле его кровати, ткань одеяла опускается сверху, а затем гаснут почти догоревшие свечи.
***
Рассвет будит Сюэ Чжэнъюна бледными солнечными лучами, заглядывающими через окно, и шумом за стенкой: очевидно, постояльцы гостиницы и ее владелец с раннего утра уже ведут активную жизнь. Чужие голоса смешиваются со стуком дверей и скрипом лестницы, свежесть и прохлада бодрят, и Сюэ Чжэнъюн, несмотря на любовь понежиться в постели, принимает решение окончательно проснуться. Его взгляд в первую очередь сам собой падает на соседнюю кровать — уже прибранную и аккуратно заправленную. Шэ восседает на ней, наощупь закалывая волосы. — Доброе утро, — фиксирующая шпилька занимает свое место в волосах точным и быстрым движением, и Шэ поднимает на Сюэ Чжэнъюна пристальный, с легким оттенком насмешливости, взгляд. — Проснулся? Вовремя — я распорядился о завтраке. — Уже? Как давно ты бодрствуешь? — Сюэ Чжэнъюн переворачивается на бок, подпирая голову рукой, и с ленивой заинтересованностью наблюдает за чужими действиями. — Чуть больше часа. Сюэ Чжэнъюн удивленно округляет глаза, вспоминая, что и в весеннем доме он проспал гораздо дольше. — Ты так мало спишь? — Мне достаточно. Не люблю находиться без дела. Сюэ Чжэнъюн садится на постели, потирая лицо ладонями, и внезапная догадка — стремительная в своем проявлении и безумная по своей сути — посещает его голову: а что, если Шэ так рано встал, потому что ему не терпится увидеть лошадей? Идея кажется одновременно абсурдной и такой вероятной, что Сюэ Чжэнъюн не удерживается от смешка и широкой улыбки: если бы он знал, что весь этот ядовитый характер можно смягчить одной лишь такой возможностью, он бы непременно этим воспользовался и предложил бы подобное раньше. Его мягко прищуренный взгляд не остается незамеченным, и Шэ вопросительно вскидывает бровь. — Приснился хороший сон? Сюэ Чжэнъюн, не переставая улыбаться, качает головой. — Нет, посетили хорошие мысли. Эх! Хороший завтрак перед дорогой — залог доброго пути! Он уходит приводить себя в порядок, а после его возвращения они спускаются на первый этаж. Сюэ Чжэнъюн с восхищением смотрит на накрытый стол: он совершенно точно помнит, что таких изысков в рационе гостиничной кухни не видел, и богатство блюд превосходит его ожидания. Одних только бульонов, источающих невероятно аппетитный аромат, три вида, прожаренное мясо и порезанные кусочки рыбы в собственном соку украшены зеленью и фруктами. Желудок на это изобилие реагирует вполне ожидаемым голодным урчанием. — Не знал, что местная кухня настолько разнообразна! — комментирует Сюэ Чжэнъюн, с аппетитом приговаривая сочные свиные ребрышки. — Она и не, — усмехается Шэ, окуная в бульон небольшой кусочек рыбы. Сюэ Чжэнъюн посмеивается. — Только не говори, что ты заставил их готовить под твоим чутким руководством. Однако когда Шэ молчаливо, но с красноречивым выражением лица продолжает методично помешивать бульон, Сюэ Чжэнъюн разражается откровенным звучным хохотом. — А я-то думаю, почему вся гостиница с самого утра вверх дном, ха-ха! Ну, теперь понятно! Надеюсь, ты не слишком их замотал? Шэ миролюбиво пережидает приступ чужого веселья, а потом пожимает плечами. — Ровно настолько, насколько мы им заплатили. После плотного завтрака они выходят на улицу, и стоит откинуть навесной полог, как яркое солнце тут же заливает их лица. Сюэ Чжэнъюн кладет руку на свой живот, похлопав по нему. — Кажется, я немного объелся. Такими темпами до Цейхан я докачусь и без помощи транспорта. — Но ты обещал лошадей, — впивается в него испытующим взглядом Шэ, и Сюэ Чжэнъюн широко улыбается, неожиданно кивая куда-то вперед. — Да, но посмотри туда, разве ты их не видишь? Через дорогу от них, лениво пощипывая траву и постукивая передними копытами, стояли две черных лошади. Их шерсть блестела на солнце, словно драгоценный камень оникса, а густая кудрявая грива увивала мощные шеи. Их тела были преисполнены выносливости и силы, казалось, будто мышцы постоянно перекатываются, притягивая к себе взгляд. Восхищение в глазах Шэ невозможно не увидеть: когда он неспешно приближается, когда бледная рука мягко ложится на шею животного, а затем тонкие пальцы зарываются в густую гриву, когда вторая ладонь медленно гладит лошадь по морде. Сюэ Чжэнъюн отвязывает поводья, похлопав мягко лошадь по основанию шеи, но стоит ему развернуться, как он замирает: Шэ, легко скользнув сапогом в стремя, одним стремительным и красивым движением оказывается в седле. Полы походной накидки взмывают в воздух, а затем ниспадают, ложась по лошадиной спине, и в солнечных лучах вдруг становится отчетливо видно: цвет ткани абсолютно идентичен цвету одеяний Чжэнъюна.
