Драбблы по МИФам

Танда чуть не плачет от сочувствия, промывая травяным отваром мою ладонь. Драконья слюна не только ядовита, но и просто грязна, можно подцепить что угодно, от обычного люэса до драконьей оспы. Самими драконам на это плевать огнем, они к людским болячкам невосприимчивы, чего не скажешь обо мне. Ладонь похожа на что угодно, кроме ладони: на недожаренный бифштекс, к примеру — кожа, там, где она осталась, обуглена, темно-красные жилки играют, когда я шевелю пальцами. Шевелить, впрочем, трудно: они изрядно прикушены мелкими — ну, на фоне клыков — драконьими резцами. Глип не нарочно, я сам виноват — сунул руку ему чуть ли не в пасть. «Промахнулся, не рассчитал», — объясняю я Танде. Банни хмурится.

* * *

Танда грязно ругается на тролльском и изврском, пока накладывает шину на мою сломанную в двух местах руку. Нога уже перебинтована и похожа на кокон неведомого огромного паука. Перелом, к счастью, открытый, острые осколки костей эффектно торчали наружу, так что даже Маша побледнела. Хотя, думаю, это не от вида вспоротой костями кожи, а от общего впечатления: у меня еще синяк на пол-лица и полуоторванное ухо. Конечно, мне не стоило лезть в драку с тем демоном, Банни тут абсолютно права. Не сдержался.

* * *

— Думаю, мы и сами справимся, — рассуждаю я, сидя в «Полумесяце» и потягивая очередную бурду, которую Гэс и остальные именуют убойным коктейлем. Убить он может разве что муху-суицидницу, по мне обычная вода и то крепче. Мы обсуждаем, как теперь управлять корпорацией, и вообще… Хороших или хотя бы просто умных мыслей ни у кого нет, сплошное уныние и переливание из пустого в порожнее, и я отвлекаюсь на огненные переливы на спинке Берферта. От саламандра идет тепло, и я машинально провожу пальцем по пылающему гребню… Гэс кричит — никогда не видел его кричащим, — отталкивает меня, Танда кричит, Корреш рычит что-то, но слов я не могу разобрать: руку до самого плеча простреливает частыми стрелами боль, будто умелый арбалетчик. Пламя уже охватило кисть, запах — словно неумеха-кашевар зажарил над костром невыпотрошенного кролика. Я вспоминаю, что огонь саламандра — как ураганная гангрена, залить или сбить его невозможно, он проедает мясо до костей, сжигает плоть дотла, до легчайшего серого пепла. Он даже и на пламя-то не похож: рука просто краснеет на глазах, раскаляется, словно железо в горне, добела, потом сереет и начинает осыпаться. Впрочем, этого заразившийся огнем уже не видит — его убивает боль. К счастью, до стадии пепла дело не доходит: у Гэса находится одно из надежных средств — слезы феникса. Горгул запаслив. Хотя — ничего удивительного: наверняка я не первый, кого зацепил огонь саламандра. Зато первый, кто полез к нему добровольно. Маша мрачна, Банни задумчива, Танда молчит — и все это очень плохо, и по отдельности, и тем более вместе, но мне сейчас все равно. Я бы и не лез никуда — но боль оказывается единственным способом ненадолго перестать думать об исчезнувшем Аазе и о том, как бездарно я упустил свой миллион шансов сказать ему… ну, что мне нужна совсем не Банни.