Драбблы по МИФам

Мы проигрывали. Проигрывали вчистую, понимали это, рвали жилы, но ничего не могли поделать. Физических сил нам немного не хватало, а магические… По правилам игры магия могла применяться в строго ограниченных пределах только для защиты членов команды. Выучить правила, устанавливающие эти пределы, мы не успели, понадеявшись на авось и собственную удачливость, горькие плоды которой сейчас пожинали. На нарушителя, применившего магию не по назначению, незамедлительно обрушивалась кара небесная. В прямом смысле слова: в низко нависших тучах начинал грохотать гром, а потом оттуда срывалась молния. Счастливчики, обладавшие каменной шкурой либо уже умершие, вроде вампиров, через несколько минут продолжали игру, очумело крутя головой. Но так везло не всем. Поэтому всякий раз, зачаровывая латы Квигли или отводя от Маши удар битой, я втягивал голову в плечи, ожидая грозного гласа небес. Но пока мне везло. Началось это, как всегда, довольно банально. К нам обратились деволы, представлявшие какую-то группировку из какого-то измерения (его название я тоже не удосужился запомнить), с предложением поучаствовать в матче по очень редкому виду спорта, о котором прежде никто из нас не слышал, даже Ааз. Суть игры, как нам объяснили, состоит в том, что команда из десяти человек носится по полю, пиная круглый мешок, туго набитый тряпьем, и стараясь забросить его в «ворота» — довольно нелепое сооружение из палок и рыболовных сетей. У каждой команды ворота были свои, и их защищал Хранитель. Мы поставили на ворота гремлина, и это было единственное верное решение за всю игру. Поначалу противник бодро ржал над тем, что наши ворота пусты, но вскоре гремлин заставил всех изменить впечатление. Появляясь словно из воздуха, он ни разу не позволил запинать мешок за обозначенную чертой линию, перехватывая его порой в последний момент. Однако и мы, как ни старались, загнать подлый мешок в ворота соперника не могли. Но этот факт к настоящему времени беспокоил меня меньше всего. Главной моей заботой было досчитаться всех игроков в конце матча… — Судью на мыло! — заорали на трибунах. Я оглянулся через плечо. Гвидо валялся на траве перед самыми воротами, мешок лежал неподалеку, а над Гвидо возвышался синий детина с тупым выражением лица. Судя по болезненной гримасе Гвидо и состоянию его рубашки, детина только что сплясал на нем канкан. Видимо, наш игрок имел реальный шанс забить и «размочить счет» — кажется, это называлось именно так. Трибуны шумели, и из общего гула постепенно выкристаллизовалось четкое и беспощадное: «Судью на мыло!». Местная публика была совершенно беспристрастна и равно осуждала и своих, и чужих, но радости мне это не добавляло. Мыловарня уже чадила черным дымом прямо за оградой стадиона. Вход в нее был под южной трибуной. Ранее туда уже отправили одного из боковых арбитров, и, судя по дыму, он сейчас превращался в округлые скользкие бруски. Текущий судья бросил взгляд на закопченную трубу и попытался сбежать, но мускулистые мыловары были готовы к такому повороту событий. Они быстро спеленали хитреца и под одобрительный рев стадиона унесли в черный зев под трибуной, слегка напомнивший мне пасть Глипа. В перерыве мне уже рассказали, что арбитры на поле при хорошей игре могут смениться до пяти раз за матч. Главное, чтобы призыв «на мыло» поддержало большинство. «Если закричит только один, это может быть просто сведение счетов, а так нечестно», — пояснил суровый пузатый болельщик. Я согласно покивал — возражать ему не показалось мне умной мыслью — и спросил, много ли желающих стать судьей при такой системе. «Достаточно, — ответил он. — Вот раньше, когда не было правила насчет большинства голосов, и правда, маловато набиралось. Зато судьи у нас самые честные». Судейская честность, конечно, произвела на меня впечатление, но еще больше поразила их магическая сила, а точнее, искусность ее ограничения. Судьи могли насылать громы и молнии на нарушителей, но не могли использовать и капли магии, чтобы избежать мыловарни. Это был очень странный мир. Тем временем новый судья, поднявшийся со скамейки запасных, свистнул в свисток, и игра продолжилась. Гвидо отполз в сторону, за пределы поля: было очевидно, что он выбыл из состава команды. «Э, педик! — закричал ему какой-то прыщавый малец. — Сдрейфил, биту тебе в задницу?». Я увидел, как к Гвидо направляется крепко сбитый мужик в черной коже, помахивая здоровенной битой, и набросил на лежащего чары невидимости, в очередной раз вжав голову в плечи. Риск был велик, но не мог же я позволить, чтобы эту хрень засунули Гвидо туда, куда пожелал прыщавый урод! Однако небо было спокойно — мне опять повезло, мой поступок не выходил за рамки правил. Борьба разгорелась с новой силой. Разгневанный случившимся Нунцио рвался к воротам. Он обошел одного игрока соперника, изящным финтом заставил другого пропахать поле носом и теперь оказался один на один с вратарем: многоногим — или многоруким, трудно было понять — созданием, больше всего напоминавшем сухопутного осьминога. Нунцио замешкался, соображая, куда лучше ударить, чтобы мешок миновал многочисленные конечности, а сзади уже набегали соперники. Ближе остальных оказался игрок, выглядевший, как каменная статуя, — но, в отличие от по-своему изящного Гэса, вытесанный создателем грубо и небрежно. Я сжал кулаки. Несколько мгновений, и эта каменная хрень окажется рядом с Нунцио. Конечно, я смогу его защитить, но шанса пробить по воротам уже не останется. А матч тем временем неумолимо приближался к концу… Однако использование магии для подножки сопернику однозначно будет засчитано, как нарушение, тут можно было не сомневаться. А здорово бы было, если бы этот каменюка сейчас споткнулся… И он тут же споткнулся. Сначала я даже подумал, что мои мысли странным образом обрели способность материализоваться и даже позволил себе помечтать о мешке в воротах. Однако чуда не случилось, а трибуны снова взорвались воинственными криками. «На костер, на костер!» — разобрал я. А потом увидел, кому именно грозит наказание за подсечку, и похолодел. Зачем Ааз это сделал? Впрочем, и так было ясно, зачем. Ааз, как всегда, хотел выиграть любой ценой. Он не умел проигрывать, и это его качество не раз воодушевляло нас в трудных ситуациях. Но сегодня ситуация была патовой. Сухой хворост был приготовлен заранее, как и все остальное. Ааза схватили и потащили к высокому столбу, где и должно было состояться аутодафе. Я знал, что должен что-нибудь сделать, но не мог пошевелиться. Меня словно парализовало сознание собственной ответственности. Если я силой магии не позволю сжечь Ааза, в меня ударит молния, а я не слишком молниеустойчивый. Ааза после этого все равно сожгут. Если я позволю его сжечь сейчас… Дальше мысли идти отказывались. Выхода не было. Поэтому я тупо стоял и смотрел, как моего учителя и друга приковывают к столбу, обильно поливают хворост маслом и поджигают. И только когда пламя резво вспыхнуло, я понял, что не могу потерять Ааза. Он был мне нужен. Лишиться его было все равно, что лишиться магии или собственной руки, что ли… Я даже не знал, с чем еще можно сравнить такую потерю, зато понял, что нужно сделать. — Замена! — крикнул я, перекрывая шум стадиона. И для надежности, когда все стихли, снова повторил: — Замена! Судья выпучился на меня, потом махнул рукой, и пламя волшебным образом погасло. Ааза расковали, а меня запихнули на его место. Перед тем, как вернуться на поле, он посмотрел на меня странным взглядом, но ничего не сказал. А потом они взяли и сделали невозможное. В те несколько минут, что оставались до конца игры, наша команда каким-то чудом, невзирая на синяки, глубокие царапины, надорванные уши и сломанные ребра, прорвалась к воротам и забросила в них мешок. Я не видел, кто это сделал: дым костра застилал глаза, заставляя их слезиться, в горле страшно першило, а ботинки начали скукоживаться, облизываемые первыми языками подобравшегося пламени. Становилось жарко. Очень жарко. Я не слышал свистка судьи, означающего окончание матча, зато расслышал рев Ааза. «Магия, Скив! — орал мой наставник не своим голосом. — Уже можно! Используй магию!» В тот момент я не сообразил, что конец матча означает и окончание запрета на использование магии, но Аазу я привык доверять, а потому сделал так, как он сказал, и шарахнул по пламени, от которого уже занялись штанины, изо всех магических сил так, что огонь замерз. Не знаю, смогу ли я это когда-нибудь повторить, но это было красиво. Дальнейшее мне запомнилось смутно. Помню, что кто-то — кажется зеленый и очень разгневанный — снял с меня оковы, даже не пытаясь использовать ключ, позволил на себя опереться и активировал И-Скакун. Получать плату за нашу работу остался Нунцио. До этого дня я не мог представить, что Ааз способен бросить на кого-либо такое дело как получение наличных. А он, доставив меня домой, смылся куда-то и вернулся с неаппетитно пахнувшей мазью. — Маша дала, — пояснил он. — Говорит, отличное средство от ожогов. Сейчас я намажу тебе ноги, а будешь возражать — убью. Я поспешно захлопнул рот. Руки Ааза были теплыми и мягкими, и не подумаешь, что могут камень раскрошить. Я расслабился и думать забыл о том, что не стоит пялиться на изверга во все глаза, просто лежал на мягкой подушке и рассматривал его заостренные, нервно подергивающиеся уши, прямые плечи и перекатывающиеся мускулы под плотной чешуей. А потом обнаружил, что на меня уставились два золотых глаза. — Какого черта, малыш? — спросил Ааз. В его голосе не было обычной самоуверенности и превосходства. А то, что в нем все-таки было, я затруднялся назвать. Слишком уж это не соответствовало тому Аазу, которого я знал. А потом он еще и добавил: — Спасибо, малыш. И тогда я его поцеловал. Я хочу сказать, что я ведь заслужил это? Ну, после того как… В общем, я был очень рад, что он жив и со мной рядом. И он вроде как тоже был рад, потому что позволил себя целовать, и обнимать, и постанывать в губы. Что на меня нашло, я не знаю. Но я собирался воспользоваться внезапно представившимися возможностями. Я, конечно, знал, что на Пенте связь между двумя мужчинами не поощряется. Но о мужчине и изверге никто ничего не говорил. А все незапрещенное разрешено, верно? И я разрешил себе стянуть остатки одежды. А потом — подвинуться, чтобы Ааз мог лечь рядом. А потом — закрыть глаза, раздвинуть ноги, снова открыть глаза, потому что хотел все запомнить, и позволить Аазу все, что он хочет. А он хотел. И я тоже хотел. Хотел, чтобы его пальцы трогали меня — снаружи и внутри, именно так, как они это делали. Хотел с ним целоваться — вот уж не думал, что это будет настолько здорово. Хотел, чтобы он сделал со мной то, что обычно делают с девушками. И если честно, хотел попробовать сделать это с ним — когда-нибудь. Его чешуйки то и дело липли к моей вспотевшей коже, глаза потемнели до цвета старой меди, а член казался неутомимым. Мы недолго отдохнули и повторили. И стыдно мне не было — вот совсем. А хорошо — было. А потом я уснул.

* * *

— И долго ты собираешься это делать? — спросила Пукантимбуссиль. Длинные зубастые челюсти клацнули — это означало неодобрение. Аазмандиус шикнул на нее и навел дополнительные чары на дверь спальни, где находился его пентюх. — Сколько сочту нужным, — рыкнул он. Длинный раздвоенный язык скользнул по губам, выдавая легкое раздражение. — Столько усилий! Представляю, как утомительно постоянно поддерживать такое количество иллюзий! Приключения, путешествия, владение магией — как ты вообще додумался внушить ему, что он может владеть магией?! А корпорация! — В ее горле засвистело — Пукантимбуссиль смеялась. — Зачем ты создаешь для него эту видимость жизни, всю эту мишуру? Да еще и свой облик подгоняешь под все эти гуманоидные стандарты. Неужели ты думаешь, что не понравился бы ему таким, какой есть? Она с удовольствием оглядела свои короткие руки и кривые вараньи ноги, помахала мощным хвостом и надула горловой мешок. Аазмандиус отвернулся, прикрывая глаза мутными нижними веками. Его кузина совершенно не разбиралась в эстетических представлениях пентюхов.